Охотница звёзд

Глава 20: Тень предков

Темно-зелёные нити слизи дрожали над головой, будто чувствовали прикосновение к кристаллу раньше, чем оно произошло. Пространство храма дышало влажным, застоявшимся воздухом, насыщенным ароматами пепла, мускуса и горького аммиака. В этом дыхании был ритм прошлого — тяжёлый, сдержанный, давящий.

Нина стояла у ниши, почти не чувствуя ботинок — липкий пол тянул её вниз, словно отказываясь отпускать. Под пальцами — тёплая, гладкая поверхность кристалла, испускающая мягкое пульсирующее сияние. Сначала зелёное. Потом — синий, будто бы свет из глубин её же снов.

Голограмма вспыхнула беззвучно. Сначала — едва различимые очертания: броня, натянутая по телу, копьё в руке, не совсем такое, как у воинов клана, — легче, гибче. Затем — движение. Тело человека скользило по платформе, оставляя за собой росчерк крови, чёрной и обжигающей. Удар. Ксеноморф вздрагивает, сине-красная кислота вспыхивает в воздухе, искажая голограмму.

— Он был один из немногих, кто сражался на равных, — прошептал Яр’Тан.

Его голос был глухим, как и гул, идущий от стен. Пульсация кристаллов совпадала с её дыханием. Ритм сбивался.

Нина сжала рукоять клинка, почувствовав, как липкая поверхность словно врастает в ладонь. Боль на шее вспыхнула снова — горячая, влажная, почти живая. Она машинально коснулась ожога пальцами, ощущая под подушечками пульсацию собственной крови.

— Это… человек? — Выдохнула она. — Он был… с вами?

Яр’Тан шагнул ближе. Его тень пересекла пространство между ней и нишей, касаясь проекции.

— Кир’Тан… — его голос дрогнул, и с браслета вспыхнул нейрообраз.

Огонь. Рёв. Спираль из чёрного дыма, сливающегося с кровью. Шрамы на лице Яр’Тана, едва заметно пульсирующие в биосвете, казались продолжением этой спирали. Образ исчез, но ощущение пустоты осталось — как вакуум после взрыва.

— Он умер, спасая тех, кто не хотел быть спасён, — продолжил Яр’Тан. — Мы не забыли.

— А я… — Нина замолчала.

Слова не поднимались. Что она могла сказать? Что она боится стать тем, против кого они сражались? Что в её крови теперь есть тень чужого?

Лир’Сан медленно подошла к алтарю. Её копьё дрожало, но лицо оставалось спокойным.

— Смерть оставляет не только пустоту, — произнесла она. — Иногда она — врата.

— Ты веришь, что я должна быть здесь? — Нина повернулась к ней. — После всего…

— В этом храме мы чтим не чистоту, — тихо ответила Лир’Сан. — Мы чтим след, который оставляют.

Снова — шорох лиан. Они сжались вокруг ниши, будто на миг желая закрыть голограмму от посторонних глаз. Пол под ногами засиял красным.

Тар’Рок у входа молчал. Его маска мигала, но не выдавала ничего, кроме подавленного гнева.

— Это кощунство, — выдал он наконец, голосом, как камень, падающий в воду. — Память — не игрушка.

— А боль? — Нина взглянула на него. — Её тоже не стоит трогать?

Молчание повисло, как лезвие над шеей.

Лия, у бокового прохода, съёжилась, её пальцы вжались в планшет. Дым от ожога поднимался, тонкой вуалью обволакивая её лицо. Рен’Вар стоял в тени, но его маска мигала, синим, всё реже.

— Он сражался, как я, — сказала Нина наконец. — Один. Среди чужих.

И голограмма будто отозвалась — последний момент боя, человек оборачивается, его лицо частично скрыто, но глаза — живые, упрямые. Сияние гаснет. Кристалл медленно тускнеет.

— Значит, теперь ты тоже часть этого, — прошептал Яр’Тан. — Прими это. Или тебя поглотит всё, что ты пытаешься отвергнуть.

Нина молчала. Руки дрожали. Но она не отступила. Смотрела на кристалл, словно в зеркало, показывающее не прошлое — будущее. Такое, где её страх — не повод для бегства. А часть пути.

Консольный гул и звон кристаллов сливались в груди в один невыносимо ровный пульс, будто сам храм пытался заменить её сердцебиение своим — медленным, чужим, враждебным. Нина стояла, не отрывая взгляда от Яр’Тана. Его силуэт — чёткий в голубом свечении ниши — был почти статуей: широкие плечи, блестящие шрамы на лице, глаза, которые будто изнутри излучали мерцающий, глубинный свет. В этих глазах было что-то сломанное.

Он медленно протянул руку к браслету на запястье. Не дрожа, не колеблясь. Но именно в этом спокойствии было что-то опасное. Что-то окончательное.

— Кир’Тан, — сказал он глухо. — Был лучше меня.

Пульсирующий свет браслета мигнул.

Мир исчез.

Густой, задыхающийся воздух сменился другой плотностью — в воспоминании не было запаха мускуса, но была пыль, кровь, боль. Перед Ниной разверзлась сцена: двое братьев в броне, окружённые чернильной темнотой. Голограмма проецировала не только картинку — она отдавала телом, горлом, костями. Звук боя не слышался, но Нина чувствовала удары, как будто они били прямо по её плоти.

Ксеноморф возник мгновенно — из воздуха, из тени, как всегда. Кир’Тан повернул голову. Он не закричал. Он лишь посмотрел на брата. В его глазах не было страха. Только просьба.

— Уходи.

Нейрообраз ударил в мозг — запах жжёного металла, крови и... пепла. И тёплая, сырая мускусная боль, не принадлежащая телу.

Нина пошатнулась. Ботинки скользнули по липкой поверхности. Руки дрожали, как в ознобе, ладонь сжала клинок — не чтобы защититься, а чтобы не упасть.

— Я не ушёл, — произнёс Яр’Тан, уже из настоящего. — Я остался. И потерял его.

Нина подняла взгляд. Он не смотрел на неё. Глаза Яр’Тана были в прошлом. Вспоминая не саму смерть, а то, что последовало — пустоту, в которую не вмещалась даже ярость.

— Я слышал, как он дышал до самого конца, — добавил он. — А потом...

Он сжал кулак. Шрамы на лице засияли ярче.

Нина с трудом глотнула, горло саднило. Словно пепел из образа осел в её дыхательных путях. Она чувствовала, как липкий жар расползается по спине. Пальцы инстинктивно коснулись шеи.

«Что я могу ему сказать?».

— Он сражался не зря, — прошептала она. — Ты здесь.

Яр’Тан наконец посмотрел на неё.

— А если я здесь лишь потому, что не смог умереть тогда?

Молчание повисло между ними, густое, вязкое, как воздух в храме.

— Тогда, может быть, я тоже, — сказала Нина. — Осталась не потому, что должна, а потому что не сумела исчезнуть.

Голограмма затухла. Свет вернулся в нишу, уже не ослепительный — мягкий, как траур. Стены храма пульсировали, алое мигание замедлилось. Лианы, обвившиеся вокруг потолка, словно отступили.

У алтаря Лир’Сан стояла, молча, копьё в руке не дрожало. В её взгляде было что-то человеческое. Понимание.

— Скорбь не делает нас слабыми, — произнесла она. — Она делает нас равными.

Тар’Рок фыркнул, его маска загорелась гневом, но он не двинулся.

Рен’Вар, в глубине, опустил взгляд. Маска светилась синим, ровно, как тишина.

Лия вжалась в стену, будто хотела раствориться. Её ожог вновь задымились, но она не двигалась, не смотрела — будто ослепла.

— Кир’Тан умер во имя клана, — сказал Яр’Тан. — Я живу во имя этого же.

Он шагнул ближе к Нине. Не угрожающе. Просто — ближе.

— А ты?

Её пульс застучал в висках.

Нина не знала, кем она станет. Но знала — она не сбежит.

— Я останусь, — выдохнула она. — Ради него. И ради тебя.

И голограмма кристалла снова вспыхнула — на мгновение, сама по себе. В ней Кир’Тан обернулся. И в его лице было что-то... узнаваемое.