Охотница звёзд

«Это не просто память. Это контакт. Это выбор, уже сделанный до тебя».

– Кто он?

– Прототип. Один из первых адаптированных. Он... не выжил. Но его клетки остались в системе. И в тебе – их тень.

Она сделала шаг назад. Хлипкий, почти споткнувшийся. Грудь сжалась. В голове всплыл голос отца: «Запоминай — не всё, что тебе покажут, ты сможешь понять. Но ты всегда почувствуешь, если это твоё».

– Он не умер, – выдохнула она. – Он... остался. В системе. В структуре.

Ксар’Век не ответил. Его маска мигнула синим. Он знал. И ждал.

Лия, стоявшая у входа, дрожала. Её лицо было бледным, ожог дымился, но она смотрела не на голограмму. На Нину. На то, как она меняется. Как дрожит, и всё равно стоит. Её губы дрогнули, но слов не было.

Рен’Вар двинулся вперёд, маска мягко мигнула. Словно хотел сказать: «Я здесь».

Но Нина не слышала.

Шорох слизи усилился, стены словно приблизились. Камера сузилась. Корабль сжимал её, будто желал, чтобы она приняла то, что увидела.

Сар’Лин издала гортанный рык. Громкий, тревожный. Маска на её лице вспыхнула красным.

– Это опасно. Этого не должно быть. Она – нестабильна.

– Нет, – сказала Нина, голос твёрже, чем ожидала. – Я не нестабильна. Я – последовательность. Результат.

Она шагнула к саркофагу, не дыша. Пальцы дрожали, но она коснулась обожжённой шеи — искать боль, искать точку, откуда всё началось. В голове звучал только один вопрос: «Если я — наследие, значит ли это, что я и есть начало?».

– Это не конец, – сказала она. – Это след. И если я не найду, куда он ведёт, он будет преследовать меня вечно.

Ксар’Век кивнул.

– Тогда ты готова.

Свет погас. Остался только слабый пульс саркофага — как сердце, которое ждёт, чтобы его снова запустили. И она знала — в следующий раз, когда она войдёт внутрь, память станет не голограммой. А частью её плоти.

Пол под ногами трещал, будто скрытые внутри него прожилки из хитина не выдерживали напряжения. Он пульсировал алым, с каждым миганием будто становясь горячее, будто дышал её страхом. Тепло поднималось от подошв вверх по ногам, липкость въедалась в суставы, и даже дыхание — короткое, сорванное, неровное — не спасало от головокружения. В этом замкнутом отсеке, где даже стены будто были живыми, казалось, что сама материя корабля — не просто оболочка, а организм. Враждебный. Внимающий. Оценивающий.

Нина стояла у саркофага. Он дышал. Глухой ритм отдавался в груди — словно второе сердце в пространстве, навязанное её телу. Его поверхность — полупрозрачная, ребристая, с отблесками биожидкости — блестела при каждом мигании потолка. Слизь по свисающим нитям капала вниз, шорохи по стенам смешивались с постоянным звоном сенсоров, и всё это звучало, как чья-то память, прошептанная ей прямо в кости.

– Готова? – Голос Ксар’Века был тихим, ровным. Будто говорил не о демоне, дышащем перед ней, а о простом интерфейсе.

– Нет, – выдохнула она. – Но уже поздно останавливаться.

Ксар’Век активировал терминал. Мембраны за его спиной вздрогнули, и голограмма выросла из плотной зелёно-синей проекции. Сначала — просто всполохи. Свет в 500 люкс обжёг глаза, и ей пришлось моргнуть. А затем — тело. Мужское. Сильно вытянутое, но с чертами, которые её мозг распознал слишком быстро.

– Нет… – едва слышно сорвалось с губ.

Нина шагнула ближе. Пол всосал подошву, как будто сопротивляясь. Её пальцы дрожали. Пульс — сто сорок, дыхание сбилось, и каждый вдох давался с усилием. Голограмма дрожала вместе с ней. Внутри саркофага, в записи, тело отца сжалось в судороге, и сетка начала сжиматься. Импланты, похожие на кристаллизованные роговые клинья, впивались под кожу. Он закричал — беззвучно, но это был крик, и он резанул по её памяти, как вспышка того, чего она никогда не видела, но всегда чувствовала.

– Это пытка.

– Это трансформация, – Ксар’Век говорил мягко. – Он согласился. Добровольно.

– Никто не может согласиться на это.

– Он хотел, чтобы кто-то выжил. Он знал, что гнездо вернётся.

Нина отшатнулась. Ожог на шее вспыхнул болью. Не рана — маркер. Связь. Её пальцы непроизвольно потянулись к коже. Всё тело будто отозвалось на эту боль, как будто саркофаг знал, что она смотрит. Как будто он знал, кто она.

– Почему мне? Почему ты показываешь это сейчас?

– Потому что ты стоишь у того же порога.

Голограмма вспыхнула ещё раз. Импланты проникли глубже, кожа отца начала мутировать, покрываться бронеподобными вставками. Его глаза открылись — мутные, неузнаваемые. Но всё ещё живые. И в этом взгляде — миг узнавания. Нина судорожно выдохнула.

«Он знал, что его увидят. Он знал, что это увижу я».

За спиной — движение. Лия. Её дыхание тяжёлое, шаги неуверенные. Но она стояла, смотрела. В её глазах — страх. Не за себя. За Нину. А в тени — Рен’Вар, напряжённый, его маска мигает синим. Он готов был шагнуть вперёд. Но не сейчас. Он ждал её решения.

И только Сар’Лин не ждала. Её броня, с алыми спиралями, вибрировала, излучая рык. Она смотрела на Лию, как на жертву, а на Нину — как на угрозу. Маска мигала красным.

– Ты должна решить, – голос Ксар’Века стал строже. – Принять, или отступить.

Нина посмотрела на саркофаг. На изображение, которое начало исчезать. Её отец таял в световых волнах, но выражение его лица — последнего взгляда — не исчезло. Он смотрел прямо на неё. И в этом взгляде было не только прощание. Было ожидание.

– Я не стану тем, кем он стал, – прошептала она. – Но я не сбегу.

Ксар’Век кивнул. Маска мигнула синим. Сенсоры стихли — на миг. Шорохи отступили. Липкий пол казался чуть менее цепким. Но сердце билось быстрее. Не от страха — от выбора.

Нина сделала шаг вперёд. Коснулась саркофага. Биоповерхность дрогнула под ладонью. Тёплая. Словно живая. Она закрыла глаза.

– Я приму правду. Но я останусь собой. Даже если они хотят превратить меня в символ. Я — не символ. Я — человек. Я — дочь.

В ответ саркофаг замерцал, его ритм стал синхронен её пульсу. И в этой странной симфонии, где сердце отца когда-то отказалось, её — билось. Громко. Упрямо. Живо.

Пол хлюпал под ногами, будто вбирал её в себя, медленно, неотвратимо. Хитиновая текстура липла к подошвам, и каждый шаг давался с усилием, словно сама камера пыталась удержать её внутри. Воздух жёг ноздри, насыщенный резким запахом йода, железа, биожидкости — он въедался в слизистые, как прижигание. Звон сенсоров в потолке бил в череп — слишком высокий, почти неуловимый, но причиняющий боль.

Саркофаг пульсировал, издавая глухой ритм, отзывающийся в груди, будто кто-то невидимый сжимал её сердце в такт. Стены мигали алым, сквозь которое просвечивали зелёные прожилки, как вены гигантского организма. Слизь с потолка шевелилась, шорох усиливался. И в этой вязкой, пульсирующей тишине Ксар’Век активировал проекцию.

Нейрообраз вспыхнул между ними — сначала расплывчато, но затем контуры выстроились в знакомую фигуру. Слишком знакомую. Слишком невозможную.

Он стоял у подножия пирамиды — в скафандре, но без шлема. Лицо в крови. Кровь не капала — она тянулась вниз тонкими полосками, как будто тянулась к земле. На боку — следы когтей. Глубокие, искривлённые. Её отец. Профиль, который она помнила с детства. Залом бровей. Тень морщины в уголке губ. Но не живой. Не её. А цифровой, застывший, чужой. Пойманный в момент гибели.