Не здесь и не тогда

Глава 28

Граммофон молчал уже давно, как будто забыл свою былую роль, но игла по-прежнему скреблась по пластинке, раздаваясь по комнате редкими потрескиваниями. Эти звуки — слабые, почти стыдливые — походили на чей-то тайный сигнал, как будто кто-то невидимый продолжал стучать пальцем по деревянному столу, проверяя: здесь ли ещё все, не исчезли ли. Свет керосиновой лампы угасал, становился всё желтее, мрачнее — жухлый, тяжёлый, болезненный. Тени от предметов разрослись, поползли по стенам, а на оконном стекле расползалась запотевшая мгла. Снаружи медленно, с ленивой неотвратимостью, таяли снежинки, оставляя мокрые, извилистые дорожки, будто кто-то плакал тихо и незаметно, лицом к ночи.

Екатерина сидела неподвижно, подпирая ладонью щёку, словно старалась не замечать, как всё вокруг становится чужим и неуютным. Её губы были прижаты друг к другу, морщинка на лбу казалась глубже обычного.

— Опять стреляет… — выдохнула она сквозь зубы, едва слышно. — Третий день уже. Спать не могу, сил никаких.

Феликс обвёл взглядом тесную, знакомую до мелочей комнату: стол с неровными ножками, миска с сухарями, тряпка, застиранная до прозрачности, болтается на гвозде вместо полотенца. Керосиновый запах стал таким густым, что хотелось заслониться рукой, отодвинуться, сделать шаг к окну, где холод свежее и чище.

— В поликлинику не ходили? — спросил он негромко, стараясь говорить так, будто этот вопрос — пустяк.

— Вы смеётесь? — Екатерина подняла на него уставший, воспалённый взгляд, в котором дрожала усталость и что-то похожее на страх. — Сейчас? Куда я пойду, к кому? Там на каждого смотрят, как на врага. Скажешь не то слово — и всё.

— Ну… может, всё-таки… — начал Феликс, но она сразу его перебила, и голос её стал глуже, твёрже.

— Нет. Вы же врач, — произнесла она, будто ставила точку, — Помогите вы. У вас руки… правильные.

Он опустил глаза, не зная, как на это ответить. На полу, возле его ноги, стояла старая кожаная сумка — потрёпанная, но надёжная, внутри лежали инструменты: аккуратно завернутые, самодельный антисептик в пузырьке, шприц, который он собрал сам, ещё в прошлом году, из найденных где-то в подвале деталей.

«Сумасшествие, — мелькнуло у него в голове, как вспышка. — Лечить кого-то здесь — значит подписать себе приговор».

— Я не стоматолог, — сказал он, чувствуя, как слова звучат неуверенно, будто пытается отгородиться стеной от происходящего. — Я по другой части.

— Какая разница, — усмехнулась Екатерина сквозь боль, голос её хрипел, но в глазах мелькнула искра иронии. — Там всё одно — щипцы да спирт.

Он выдохнул, поднял на секунду взгляд к потолку, будто ища там ответа, а потом молча открыл свою старую сумку, достал небольшой пузырёк мутного стекла.

— Это не спирт, — сказал он, осторожно, чуть сдавленно, словно опасался, что кто-то подслушивает. — Сам делал.

— Сам? — удивление мелькнуло на её лице, будто вспышка, и тут же исчезло, растворилось в боли. — А из чего?

— Из… ну, из трав. И спирта, конечно.

— А пахнет как будто керосином.

— Похож, — признал он. — Но убивает заразу лучше, чем боль снимает.

— Ладно, давайте уж, — сказала она, выпрямив спину. — Хуже не будет.

Он подошёл ближе, поставил лампу так, чтобы жёлтый свет падал прямо ей на лицо, выделяя каждую складку, каждую морщинку возле глаз. Екатерина послушно открыла рот, и только лёгкая дрожь в глазах выдавала напряжение. На секунду в комнате стало совсем тихо, даже потрескивание граммофона теперь звучало будто издалека.

— Вот тут, — показала она пальцем, — второй справа.

Он склонился, осмотрел. Зуб был надломлен, опухоль расползалась к десне, гной уже светился у самого основания. Запах был острым, неприятным, но он не морщился.

— Надо чистить, — произнёс Феликс, пытаясь говорить твёрдо. — Иначе хуже будет.

— Делайте, — сказала Екатерина, не глядя ему в глаза.

— Больно будет.

— Уже больно.

Он кивнул, не задавая лишних вопросов, вынул пинцет, осторожно смочил его антисептиком. Воздух сразу наполнился крепким, резким запахом, будто в комнате загорелась маленькая лампада. Начал аккуратно прочищать воспалённое место, стараясь не зацепить лишнего. Екатерина вздрогнула, но не вскрикнула — только крепче вцепилась пальцами в шершавый край стола.

— Потерпите, — сказал он тихо, почти шёпотом.

— Терплю, — выдохнула она, зубы её царапали собственное дыхание, а пальцы побелели от усилия. — Господи, и зачем я только родилась с зубами.

Он едва улыбнулся, стараясь, чтобы голос прозвучал легко, по-дружески:

— Без зубов хуже, поверьте.

— А вы что, без них жили?

— Почти, — отозвался Феликс машинально, и только потом понял, что выболтал лишнее.

— В смысле — почти?

— Да… ну… было время, — пробормотал он, склонившись ещё ниже, чтобы её глаза не встретились с его взглядом. — На службе.

Екатерина не стала спрашивать дальше. Просто сидела, тихо, дышала носом, не отрываясь от собственной боли.

Через пару минут он закончил — аккуратно промыл ранку, наложил на воспалённое место крошечный ватный комочек, который пах антисептиком и чем-то знакомым из детства, когда всё ещё казалось возможным исправить.

— Всё, — сказал он, выпрямляясь и вытирая руки о чистую тряпку. — Теперь пусть поболит немного, потом отпустит.

Екатерина осторожно потрогала щёку, словно не верила, что боль может отступить хотя бы на время. Села ровнее, плечи чуть расправились, и в глазах появилась слабая, но настоящая благодарность.

— Вы как колдун, честное слово.

— Нет, — тихо отозвался он, — просто знаю, где болит.

Она улыбнулась, устало, уголками губ, но в этой улыбке было тепло — то самое, человеческое, что встречаешь нечасто.

— Спасибо вам, Феликс Антонович.

— Не стоит, — он качнул головой. — Только… не говорите никому.

— Думаете, я глупая? — Екатерина чуть вскинула бровь, в голосе её прозвучала горькая ирония. — Тут за «спасибо» уже могут спросить — за что именно.

Они замолчали. Лампа снова мигнула, мягко, как будто поддерживала паузу, а где-то за стеной тянулся скрип пола — медленный, осторожный.

— Можно я вас ещё кое о чём попрошу? — вдруг тихо спросила Екатерина, не глядя ему в глаза.

— Если смогу.

— У меня подруга… — она замялась, собирая слова, — не совсем здорова. Не ходит в больницы. Вы бы глянули?

— Что с ней?

— Ну… сама не скажет. Вы просто посмотрите.

Он устало вздохнул, провёл ладонью по щеке.

— Хорошо. Только без лишних людей.

— Конечно, — Екатерина сразу закивала, уже на ходу, направляясь к двери. — Минутку.

В коридоре послышались её быстрые шаги, потом глухой, почти неразличимый шёпот. Вернулась она не одна: за ней вошла женщина — худая, тонкая, почти прозрачная в старом пальто, с тёмным платком, туго повязанным на голове. Лицо усталое, глаза будто потухли, под ними залегли глубокие тени.

— Это Надежда, — сказала Екатерина, едва слышно. — Надя, вот товарищ Серебрянский, он поможет.

— Да не надо мне, — прошептала Надежда, едва слышно, будто сама боялась своих слов. — Не стоит.

— Надя, не спорь, — коротко, по-домашнему строго сказала Екатерина.

Феликс встал, придвинул стул поближе.

— Что беспокоит?