Княгиня из будущего

— А сказать нормально не мог, — прошептал он. — Всё через силу, через «моя», через «терпи», через «так надо». Как будто любовь — это приказ.

Он наклонился ближе.

— Люблю тебя, Кира… — выдохнул он едва слышно. — Люблю. И это, наверное, самое больное, что у меня осталось.

Он тихо засмеялся, но смех этот сразу сломался, перешёл в неровное дыхание, в почти несдержанные рыдания.

— Вот тебе и креститель Руси, — пробормотал он с горечью. — Стоит в лесу и шепчет трупу девчонки слова, которые надо было сказать двадцать лет назад.

Он опустил голову, потом вдруг усмехнулся — узнавая её даже сейчас.

— Ты бы сейчас поправила, — сказал он тихо. — Не девчонки. Женщины. Ты всегда цеплялась за слова.

Губы его дрогнули.

— Женщины… Хорошо.

Он аккуратно накрыл её снова, как будто укладывал спать, потом медленно поднялся. Несколько мгновений стоял, оглядываясь по сторонам — запоминал лес, поляну, тени, запах хвои и мха, будто боялся, что это место исчезнет, как исчезло всё остальное.

— Любовь и боль — одно и то же, — сказал он негромко. — Я всё время думал, что можно взять одно и не получить другого. Как всегда… ошибся.

Он вернулся на облучок, взял вожжи уже без резкости.

— Поехали, — сказал он мягче, устало. — Остался последний день.

Пятый день встретил их низким серым небом. Тучи висели тяжело, почти касаясь земли, и сквозь них уже угадывалась знакомая линия киевских холмов — тёмная, родная и враждебная одновременно.

Дорога стала оживлённее. Навстречу попадались возы, гружённые дровами и зерном, крестьяне останавливались, прижимались к обочине, узнавая княжеские сани. Но никто не кричал «слава», не снимал шапки поспешно. Люди смотрели молча — долго, внимательно.

Кто-то перекрестился.

Кто-то отвёл взгляд.

Кто-то прошептал что-то, заметив тёмные шкуры на санях.

Владимир видел это боковым зрением, но не реагировал. Он сидел прямо, неподвижно, будто каждое слово уже было сказано, каждое решение принято. Конь шёл ровно, спокойно, и только скрип полозьев тянулся за ними, как последняя нить между прошлым и тем, что ждало впереди.

— Кого это он везёт? — чей-то голос, дребезжащий, будто пустое ведро качнуло ветром, зазвучал сбоку, не смело, настороженно.

— Мёртвую, что ли? — откликнулся другой, моложе, удивлённо и громко, не понимая, что тут, на дороге к Киеву, не спрашивают так прямо.

— Сиди тихо, дурень, — одёрнул его третий, старик с тёмной бородой, прижав ладонь к губам, глаза его косо, с опаской следили за санями. — Меньше языка — целее голова.

Владимир слышал эти шёпоты. Слова впивались, словно мелкие иглы, в уставшее сознание, но он не оборачивался, не реагировал — будто шел сквозь невидимую стену, по которой соскальзывают чужие взгляды, чужие догадки. Снег скрипел всё так же, теперь по камню, конь храпел, морда его была бела от инея и усталости.

У городских ворот сторожа — двое, в затёсанных кожаных шапках, с дубинами — в растерянности переглянулись: не каждый день князь возвращается с мёртвым грузом, в такой тишине, без свиты, без песен, без крика.

Один шагнул вперёд, шаркая, топчась на месте.

— Князь… — начал он нерешительно, вытягивая шею.

— Открывай, — коротко бросил Владимир, даже не взглянув на него, губы его были тонки, скула дёрнулась.

— А кто… — не унимался сторож, вопрос застрял у него на языке, но не успел родиться.

— Открывай, сказал, — голос Владимира хлестнул по площади, как плеть: сухо, жёстко, с такой силой, что сторож вздрогнул всем телом, будто от удара, и сразу бросился к воротам, закричал, захлебнувшись:

— Отворяй! Князь идёт!

Ворота открылись с грохотом, распахнулись тяжело, будто раскрылась пасть огромного зверя — старый город впустил своих.

Сани въехали в Киев — скользнули по каменной мостовой, мимо домов, где окна глядели, будто слепые глаза. Город встретил их угрюмым шумом, сразу переменившимся: где-то брехали собаки, вдали перекликались торговцы, раздавался лязг молота по железу — обычные звуки живого города, но стоило людям увидеть, кто едет, как голоса меркли, затихали. Кто-то крестился торопливо, дрожащей рукой, кто-то отводил взгляд, пряча глаза в ворот рубахи, словно боялся случайно встретиться взглядом с тем, кого везут в санях.

У княжеского терема уже ждали. Братислав — вытянувшийся за зиму, плечистый, лицо его было бледным, губы тонкие, взгляд растерянный, как у ребёнка, потерявшегося в толпе. Позади него — несколько бояр, суровых, в тёмных кафтанах, с лицами каменными, будто вырезанными топором; стояли, не зная, куда смотреть. Рядом — пара священников в новых рясах, чёрные и ещё жёсткие от холода, на головах кресты блестели, как лёд.

Сани, тяжело, с протяжным скрипом, остановились у терема. Тишина сгустилась, будто воздух стал плотнее, холодней — все ждали, но никто не решался сделать первый шаг.

— Отец… — голос Братислава дрогнул, он сделал неловкий шаг вперёд, будто хотел закрыть от взгляда других то, что лежало в санях, но не знал, как.

— Назад, — ровно и бесстрастно произнёс Владимир, не оборачиваясь, только плечи чуть напряглись под тяжёлым кафтаном.

— Но… — Братислав остановился, сжал кулаки, но не осмелился спорить. В этом голосе было всё, чему учил его отец с детства — и сталь, и холод, и тяжесть, которую не сдвинешь.

— Сказал, назад, — повторил Владимир, обернулся — взгляд короткий, прицельный, и сын послушно отступил, не в силах поднять глаз.

Боярин Добрыня, с лицом упрямым, с ладонями, как лопаты, выступил вперёд, чуть склоняя голову.

— Князь, мы… мы слышали… что нашли её…

— Нашли, — сухо подтвердил Владимир. — Под дубом. Там, где никто не ждал.

Священник, молодой, с худым лицом и несмелыми глазами, кашлянул, переступая с ноги на ногу, словно мёрз.

— Кого, господин… Тело…

Владимир медленно, обдуманно обошёл сани, встал у борта, положил ладонь на шкуру. Глаза его были тёмными, губы побелели.

— Ту, кого вы все забыли, — отчеканил он, каждое слово звучало тяжело, как удар по замёрзшей земле, — а я — нет.

Он резко откинул шкуру. Воздух качнулся, стынущий пар поднялся, и те, кто стоял ближе — Братислав, Добрыня, священники — увидели лицо. Оно было юным, ровным, без следа боли, как у спящей — будто бы не смерть, а глубокий, затяжной сон, который никто не осмеливался нарушить.

Священник первым перекрестился, в голосе зазвучал страх и благоговейный трепет:

— Чудо…

— Не смей, — оборвал его Владимир резко, с какой-то хрипотой, будто в горле встала кость. — Не смей это словом «чудо» называть.

Священник попятился, сбился, слова у него рассыпались, пальцы сами скользнули к кресту на груди.

— Но если… если время пришло…

— Это не ваше дело, — отрезал князь, жёстко, не оставляя пространства для сомнений. — Молиться — ваше дело. А объяснять — моё.

Он обернулся к Братиславу, взгляд его был колючим, требовательным.

— Смотри, — произнёс он глухо.

Сын шагнул ближе, медленно, будто шёл по льду, взглянул — и лицо его стало совсем белым, губы задрожали, как у мальчика, который внезапно увидел что-то страшное и не понял, как жить дальше.

— Ей семнадцать… — прошептал Братислав, и голос его сорвался, будто он произнёс не возраст, а приговор вслух.