Княгиня из будущего

Глава 84. Рассвет без жертвы

Кира сидела у окна так долго, что ноги у неё начали неметь, кожа на пятках потеряла чувствительность, а икры тянуло ломотой, как после долгой болезни. Она не позволяла себе даже шевельнуться — не потому, что не могла, а потому что внутри всё сковал какой-то невыразимый страх: казалось, стоит только сдвинуться, хрустнуть суставом, пошевелить пальцем на подоконнике, как всё на холме, где с рассвета клубился густой сизый дым, переменится, пойдёт наперекосяк. Дым был тяжёлый, как одеяло: он шёл плотной полосой, обволакивал верхушки дубов, затекал в окна, нёс с собой приторный, жгучий запах пепла и горячей, ещё свежей крови. Через стекло тянулись красноватые отсветы, солнце с трудом пробивалось сквозь сизую муть, весь мир казался выцветшим, глухим, будто закрытым для жизни.

Рядом с ней устроился Братислав. Он сначала стоял в углу, ковыряя щепку на полу босым пальцем, потом всё-таки подошёл ближе, сел у самого окна, подтянул ноги под себя, плечом прижался к матери. В этом движении было что-то детское, упрямое, как в те ночи, когда ему снились дурные сны, и он, забыв о гордости, залезал под одеяло Киры. Теперь, даже повзрослев, он иногда позволял себе эту слабость — будто только здесь, у окна, среди плотного, настороженного молчания, можно было быть по-настоящему маленьким.

Щёку он уткнул в её локоть, дыхание его было частое, поверхностное, с еле слышным всхлипом на вдохе. Братислав крепко сжал её руку, ладошка была горячая, немного влажная — от тревоги или жара. Глаза мальчика блестели в полутьме, тёмные, синие, в них отражался весь дым и тусклый свет утреннего солнца.

За стеклом всё по-прежнему застилал дым: он полз по склонам холма, стелился по крышам, заливая улицы чужой тревогой. Иногда слышался скрип телеги или чей-то крик, быстро глохнущий, будто и воздух не хотел носить чужие слова. В комнате стояла тишина, наполненная напряжением, звоном крови в ушах, сердцебиением сразу двух людей, затаившихся у окна.

— Мама… — он тихо ткнул её локтем. — Опять там… дым. Сильный.

— Вижу, — ответила она почти шёпотом.

Пауза в комнате растянулась длинной, вязкой тенью, как будто воздух стал гуще, медленнее, тяжелее. Ни один звук не нарушал её — только у окна слышалось неглубокое дыхание, да где-то в углу слабо потрескивала лучина. Словно время в светлице застыло, и даже сердце билось осторожнее, боясь спровоцировать что-то ненужное.

У самой стены, на низкой лавке, сидела девушка — худенькая, в выцветшей рубахе, с непокрытой головой, волосы сбились в тонкий хвост, из-под которого выбивались пряди, впитавшие запах дыма. Она всё время пряла, не поднимая глаз, её пальцы уверенно вращали веретено, нить натягивалась ровно, тонко, ложилась в аккуратные кольца. Руки у неё были быстрые, загорелые, но на костяшках остались белые пятна, как от долгой работы.

Шорох пряжи был ровный, убаюкивающий, но в этой тишине, полной напряжения, он казался лишним, слишком громким. Казалось, этот мягкий, неостановимый звук раздражал ещё больше, чем самые злые слова: будто он напоминал о том, что жизнь продолжается несмотря ни на что, несмотря на тревогу, на дым за окном, на безмолвие в комнате. Каждый оборот веретена звенел в ушах, обостряя ожидание, будто по кругу гонял мысли, не давая им стихнуть.

Девушка не смотрела ни на Киру, ни на Братислава — только на свою тонкую нить, на пальцы, как будто от правильности её работы зависело нечто большее, чем судьба обычного клубка. Её спина была прямая, плечи немного вздрагивали от усилия, на губах затаилась жёсткая, сдержанная линия. Тишина между всеми только сгущалась, и даже солнце, пробиваясь сквозь дым, не могло согреть эту тягучую, напряжённую минуту.

— …Ты думаешь, они опять… — Братислав сглотнул. — Ну… кого-то…

— Не думай об этом.

— Мама, ну как не думать? Все шепчут. Я проходил мимо кухни, они там говорили… один сказал, что жрецы выбрали сразу двух.

Он замялся, пальцами трогая край её рукава.

— Это правда?

— Я не знаю. — Она произнесла это твёрдо, но взгляд не оторвала от холма. — Никто ничего не знает точно. И я… не хочу гадать.

— Но отец… — начал он.

— Не надо сейчас про отца.

— Но он же там. Всегда там. И… если он… согласился…

— Братислав, сколько раз я просила? Ты не можешь брать на себя… всё. Ты ещё ребёнок.

— Мне уже девять, — упрямо буркнул он.

— Тем более, — она почти усмехнулась, но в глазах ничего не изменилось. — Тем более тебе не нужно знать такое.

— Мама… А почему они кричат? Всегда кричат. Жрецы. И люди. Почему это так? Разве… разве боги хотят, чтобы люди кричали?

Она задержала дыхание.

«Что ему ответить? Что сказать, чтобы не сломать — и не соврать?»

— Люди кричат, когда им страшно, — произнесла она наконец. — Кричат, когда то, что происходит, больше, чем они могут вынести.

— А боги? — упрямо повторил он.

— Боги… — она отвернулась к окну. — Люди говорят за богов. Не боги говорят за людей.

— А если… если там сегодня будут… те двое? Про которых ты мне рассказывала? Христиане?

— Я не рассказывала тебе, — резко сказала она. — Ты подслушал.

— Ну… да. Может.

— Так вот, — она выдохнула. — Не надо слушать разговоры взрослых. Не надо собирать слухи по терему. Это всё… грязь. Понимаешь?

— Слуги сказали, что мужик тот… Феодор вроде… он не кричал. Когда его тащили. Совсем.

Он поднял глаза на неё.

— Это правда?

Кира закрыла ладонью рот, будто пряча дрожь.

— Я не знаю, — сказала она. — Я не хочу знать.

— Мама… а почему ты боишься? — спросил он неожиданно прямо.

— Потому что… — сказала она. — Потому что утром в Киеве слишком тихо. И когда слишком тихо… это плохо.

— Но ведь… если отец там… разве он не… защитит? Ну… если что?

Она отвела взгляд.

— Отдельно — тебя.

— А остальных? — спросил он.

— Остальных никто не защищает, Братислав. Ни боги, ни князья.

Он уткнулся в колени.

— А если кто-то… ну… если кто-то к нам придёт? С холма? Сказать что… что-то случилось?

— Никто не придёт, — сказала она. — Пока всё не кончится.

— Мама… — тихо, с заминкой:

— Ты… ты ведь не уйдёшь сегодня?

— С чего ты это взял?

— Ты… ты вчера долго не приходила. И ночью тоже… дверь… была подперта. И я подумал… что ты могла… уйти. Совсем.

— Я здесь. Пока я здесь — ты в безопасности.

— А отец? Он… он вернётся? — голос стал едва слышным. — Или… как в прошлый раз — придёт пьяный и будет… кричать?

— Я не знаю. — Она сказала это честно. — Но сейчас он там. А мы — здесь. И мы ждём.

Снаружи, где дым стелился по склону и солнце пыталось прорваться сквозь сизую мглу, вдруг раздался глухой, короткий звук. Он был ни на что не похож — не крик, не голос, не звон ведра. Будто кто-то ударил по холму огромным барабаном, и звук этот прошёл по земле, заставил стены дрогнуть, а стекла чуть звякнуть в раме. Или, может быть, где-то на вершине сорвался тяжёлый камень и, катясь, стукнулся о древний дуб, — но удар этот был особенно глухим, мрачным, как предвестие чего-то дурного.

Девушка у стены, что до сих пор не отрывала глаз от своего веретена, вздрогнула всем телом. Ладонь её дёрнулась, нить тут же порвалась, щёлкнула — коротко, резко, будто сама не выдержала напряжения. Конец шерсти прыгнул к полу, а веретено выпало из пальцев, покатилось по лавке и замерло на самой её кромке.