Княгиня из будущего

— Я… хотел, — мучительно выдохнул Владимир, — хотел, чтобы ты был лучше меня.

— Не получится, — Братислав пожал плечами. — Ты поставил планку. Я перепрыгнул. Всё честно.

Позади, по выжженным камням двора, раздался быстрый топот — неуверенный, нервный, будто кто-то цеплялся за каждый шаг, боялся упасть, но всё равно спешил.

Это был Ярослав. Он выскочил из тени, коротко скользнул взглядом по телам, по лужам крови, и застыл на месте — так резко, что скрипнули подошвы по грязному камню. Лицо его ещё не окрепло — черты подростка, вытянутые, худые, щеки впали, губы тряслись. Глаза широко раскрыты, в них жил страх — не тот, что бывает от боли, а звериный, панический ужас, когда не понимаешь, за что держаться в этом мире.

На лбу Ярослава блестели капли пота, волосы слиплись от сырости и бега, рубаха вывернута, будто он спешил одеться или пытался укрыться и не успел. Губы разомкнуты, дыхание рваное, лицо перекошено паникой. Он оглянулся через плечо — как будто надеялся увидеть кого-то ещё, кто объяснит, что происходит, кто скажет, что делать, кому теперь верить.

Он сделал шаг вперёд — нерешительно, с отчаянием, которое бывает только у тех, кто ещё не умеет делать выборы между страхом и бессилием. Глаза метнулись на Братислава, потом — на Владимира, потом — на окровавленного Святополка, который оседал у стены, уже не сопротивляясь.

В этот момент всё, что было в мире Ярослава, сузилось до этого двора, до этой крови, до криков, что застывали комом в горле, до тяжёлого, липкого страха, который не отпускал ни на секунду.

— Батя! Батя, он… он убил! Он… он меня тоже…!

Братислав обернулся — лениво, почти удивлённо.

— Ещё один, — произнёс он. — Хочешь сам? Или мне сделать быстро?

— Хватит!!! — взревел Владимир — и в этот момент смог сдвинуться с места. Но сон словно сжал его грудь.

Он упал на колени. На камни. На кровь. Перед собственным сыном.

— Не трогай его… прошу… — сорвалось едва слышно.

Братислав посмотрел сверху вниз.

— Отец… — произнёс он тихо, почти нежно. — Власть не любит просьб.

Ярослав, не успев сделать и шага, Братислав уже держал в руке нож — короткий, с тонким, блестящим лезвием. Пальцы сжимали рукоять так крепко, что костяшки побелели, рука дрожала от напряжения и страха. В глазах металось всё — ужас, нерешимость, какой-то детский, неумолимый вопрос: что теперь, что делать, кого защищать, от кого бежать.

В этот миг, когда лезвие качнулось между светом и кровью, когда всё замерло на грани нового кошмара, Владимир вдруг заорал — хрипло, глухо, с такой силой, будто в один крик вышли все годы, все страхи, все потери. Крик вырвался из самого нутра, пронёсся по всему двору, рванулся к небу, к камням, к мёртвым и живым, к детям и взрослым, к братьям и к собственному детству.

Мир в этот момент вспыхнул ослепительным, безжалостным светом — белым, резким, беспощадным. Всё исчезло: кровь, камни, лица, тени, даже сам страх распался на осколки, растворился в этом свете, в этом крике, который был не столько голосом, сколько крушением всего, что Владимир помнил о себе.

Он очнулся, будто вырвавшись из петли, резко сев на лавке, руками сжимая колени, хватая ртом воздух, как будто только что выплыл из-под ледяной воды. Лёгкие горели, в груди колотилось сердце, а горло болело, будто действительно только что рвалось на крик — тяжёлый, страшный, чужой. На губах солёный привкус, во рту сухо, ладони дрожали так, что он не сразу смог их разжать.

Тишина в покоях показалась глухой, неестественной. Всё тело болело — от напряжения, от боли, от тоски. Глаза всё ещё видели перед собой камни, кровь, дрожащие руки Ярослава, мёртвый взгляд Мстислава, спокойное, нечеловеческое лицо Братислава.

Он понял: этот крик — единственное, что ещё связывает его с теми, кого уже не вернуть.

— Нет… — выдохнул он. — Нет. Нет. Этого не будет. Я… не позволю.

Он зажмурился, вдавил пальцы в глаза так сильно, что под веками вспыхнули мутные, красные круги, будто огонь прорвался внутрь черепа. Боль была почти спасительной — острой, настоящей, телесной. Но она не помогла. Образы не рассыпались, не отступили. Перед внутренним взором всё так же стоял Братислав — уже не мальчик, не тот, кого можно окликнуть по имени, остановить окриком, схватить за плечо.

Взрослый.

Высокий. Тяжёлый. С ножом в руке — уверенно, без суеты, без сомнений. И лицо… Лицо было самым страшным. Не злое, не искажённое яростью — спокойное, собранное, холодное. Именно таким Владимир видел себя в отражениях последние годы: когда приказы отдавались коротко, когда кровь становилась частью порядка, когда страх других переставал иметь значение.

Он медленно опустил руки. Пальцы ещё подрагивали, ладони были влажные. В комнате стояла тишина, нарушаемая только его дыханием — тяжёлым, глухим, будто каждый вдох проходил через узкое горло. Очаг тлел, давая слабый, неровный свет; тени на стенах казались слишком вытянутыми, слишком живыми.

Самое страшное было не то, что показал сон.

Не кровь. Не мёртвые тела. Не нож в руках сына.

А то понимание, которое ударило внезапно, без предупреждения, как обухом по затылку — простое, ясное, не оставляющее лазеек:

Если он сейчас ничего не изменит — это не останется сном.

Это не будет видением, не будет наказанием за усталость, не будет игрой измученного разума.

Это станет шагами по камню. Настоящей кровью. Настоящим ножом в настоящей руке.

Он сидел, уставившись в темноту, чувствуя, как внутри медленно, неумолимо оседает что-то тяжёлое — не страх даже, а ответственность, от которой больше нельзя было отмахнуться, нельзя было переложить на богов, жрецов, судьбу.

Пламя в очаге дрогнуло.

Владимир медленно выпрямился, будто тело само готовилось к движению, к решению, к первому шагу, который ещё не был сделан.