Страница 358 из 475
— Это… это что? — прошептал второй.
— Может, просто играют, — сказал третий.
Но даже он не поверил в собственные слова.
— Все по домам! — крикнул кто-то из дружинников. — По домам всем! Быстро!
Толпа мгновенно задвигалась, словно собака, которую ударили палкой.
— Домой, Марфа! — мужчина схватил женщину с малыми за локоть. — Пошли!
— Я боюсь… — прошептала она, но пошла.
Семён, седой, стоял, глядя на холм.
— Знаете… — сказал он внезапно. — Мы же все… соучастники.
— Ты чё несёшь?! — второй обернулся на него.
— А что? — Семён повернулся к нему. — Мы стоим. Молчим. И ждём. Ждём, кого завтра потащат. А молчание — оно тоже кровь.
— Семён… — третий попытался его остановить. — Не время…
— А когда время? Когда наших тащить начнут?! — Семён шагнул вперёд, но сразу испугался собственного крика и оглянулся.
Слышно было, как у него перехватило дыхание.
— Всё, хватит, — сказал третий. — Пошли домой. Пока никто не слышал.
Но слышали — каждый, даже если притворялся, что не различил звука. Лица выглядывали из-под ставен: старики с угрюмыми морщинами, подростки, выныривающие на секунду из-за занавесок, хозяйки, прижимающие к себе платки, будто те могли защитить от дурного глаза.
На перекрёстке, прямо у изгороди, стояла согнутая старуха. Платок сполз набок, руки дрожали, пальцы сжимали край корзины, как спасательный круг. Всё её тело — худое, истощённое — ходило ходуном, дрожь передавалась даже земле под босыми ногами. Она не шевелилась, только смотрела вперёд — в одну точку, будто ожидала увидеть то, чего никто не хотел бы видеть.
Дети, обычно резвящиеся во дворах, теперь сидели под крыльцами, прижавшись друг к другу, молчали. Даже самые дерзкие только перешёптывались, словно боялись, что громкий голос может накликать беду.
Город не говорил. Он ждал — затаённо, сжато, в одном дыхании. Ждал, когда что-то случится, когда разрешится то, что нависло над улицами, над крышами, над жизнями.
Каждый дом с плотно притворённой дверью, каждая тёмная щель между ставнями, каждый глухой двор — всё было пропитано этим напряжённым ожиданием. Воздух дрожал, как перед грозой, только вместо грома была тишина, густая, полная затаённого страха.
И это ожидание давило сильнее, чем дым, чем любая угроза извне. Оно было повсюду: в каждом взгляде, в каждом неосторожном шаге, в каждом тихом вздохе за стеной. Город жил этим ожиданием, жил так, будто любой новый звук мог стать началом чьей-то беды — или конца.