Княгиня из будущего

— Слышал? — тихо сказал один, седой, с красным носом. — Говорят, жребий уже пал.

— Да знаю я, знаю, — второй махнул рукой, но рука дрожала. — Только… ты уверен, что правда? Может, брехня.

— Брехня? — третий хмыкнул. — Вон, дым видишь? Это тебе брехня? Они с утра палят. С утра. Для чего?

— Ну мало ли… — попытался отказаться второй, но голос сорвался. — Может, скотину жгут.

Первый повернулся к нему резко.

— Ты сам веришь?

— Нет, — признался тот.

Молчание повисло над Рыбным рядом, словно второй, ещё более густой слой дыма — липкий, давящий, такой, что даже слова могли застрять в горле. Мужчины стояли, будто приросли к земле, не двигаясь, лишь иногда обменивались короткими, тревожными взглядами. Никто не пытался говорить, потому что и без слов было ясно: сегодня любые разговоры могут стать опасными.

Из соседнего проулка, где между домами всё ещё держалась тонкая полоска света, появились две женщины. Обе были закутаны в старые, выцветшие платки, головы туго повязаны, лица полускрыты тенями. Корзины в руках пустые, прутья пощипаны, а пальцы судорожно сжимали ручки, как будто эти корзины были последним, что удерживало их от дрожи.

Они вышли на главную улицу, остановились у самого края Рыбного ряда, будто на границе между двумя мирами — безопасным, пусть и бедным двором, и этим глухим, тревожным скоплением мужчин. Женщины переглянулись, каждая искала в глазах подруги ответ: стоит ли идти дальше, стоит ли сегодня идти за рыбой, или лучше обернуться и спрятаться обратно, домой, за толстую дверь, где хотя бы никто не спросит, зачем ты вышла.

Они не сделали ни шага вперёд. Застыли — прямые, упрямые, и в этой остановке читалась та самая осторожность, что разлилась по всему городу: нельзя спешить, нельзя привлекать к себе лишнее внимание, нельзя показывать свой страх, хотя он в каждой складке одежды, в каждом движении плеч, в каждом коротком взгляде на толпу у ворот.

Тишина между ними стала чуть гуще, чуть плотнее, будто даже воздух боялся проскользнуть между двумя женщинами и троими мужчинами, чтобы не потревожить хрупкое равновесие этого утра, наполненного дымом, страхом и немой надеждой, что сегодня хотя бы никто не погибнет на глазах у соседей.

— Что говорят? — спросила первая, переглядывая мужчин. — Кто слышал?

— Варяга. И малого его.

Обе женщины вздрогнули.

— Господи… то есть… — одна оглянулась по сторонам, будто боялась, что за ней уже идут. — Ребёнка?

— Да.

— Но он же… — она осеклась. — Он же никто. Малый.

— Богам всё равно, — буркнул первый. — Им только кровь подавай.

— Ты потише, — прошипел второй, глядя вверх на холм. — Хочешь, чтоб тебя за язык повели?

— Да кого вести?! — первый вспылил. — Народ весь ходит как тень. Мы что, не знаем, что происходит? Все знают. Все молчат.

— Потому что боятся! — сорвалась женщина. — Ты хочешь, чтобы и нас…

— Да никого не хотят, — перебил её третий. — Пока.

Слово «пока» — чьё-то неловкое, вырвавшееся чуть громче шёпота — повисло в воздухе, словно густая капля смолы, долго не падающая на землю. Оно тянулось меж лиц, меж взглядов, прилипало к языку, к коже, к самой улице, не давая ни облегчения, ни разрешения сделать шаг.

Тишину разорвал стук сапог: по улице неторопливо, размеренно, почти торжественно прошли двое дружинников. На них были потёртые кожаные плащи, у одного — ремень со старыми металлическими бляхами, у другого — перевязь через плечо, на боку меч. Их лица были скуластыми, челюсти сжаты, подбородки выдвинуты вперёд, как у тех, кто давно не привык смотреть в землю.

Они шли медленно, с той уверенностью, которая не требует суеты. В каждом движении чувствовалась привычка быть здесь главными: плечи широки, шаг тяжёлый, взгляд скользит по людям так, будто заранее знает, кто дрогнет, кто отведёт глаза, кто решится спросить хоть что-то.

Люди, увидев их, сразу стали тише, кто-то ловко отступил за телегу, кто-то втянул голову в плечи, кто-то поспешно скользнул в ближайший двор, не дожидаясь, пока взгляд дружинника задержится именно на нём. Толпа расступалась сама собой — плавно, без крика, будто вода, расходящаяся перед лодкой, которую никто не решится остановить.

Женщины с пустыми корзинами прижались ближе друг к другу, мужчины у ворот сделали шаг назад, пытаясь стать невидимее, мельче, не встретиться взглядом ни с кем из тех, кто сегодня решает — кто останется в покое, а кого коснётся чужая рука. Тяжёлые сапоги дружинников всё так же звучали в утреннем тумане, каждый шаг оставлял за собой глухое, короткое эхо, которое, казалось, будет долго бродить между домами даже после того, как они исчезнут за поворотом.

И вся улица снова затихла — теперь не только от дыма и страха, но и от этого короткого, липкого «пока», которое стало вдруг пределом надежды на сегодняшний день.

— Гляди-гляди, — прошептала женщина. — Они ищут кого-то? Или просто… показываются?

— Да чтоб молчали все, — ответил первый. — Чтобы никто не дернулся.

Он наклонился к другим.

— А вы слышали, что говорят? Слышали? Что если Перун не насытится — жребий ещё кинут.

Второй побледнел.

— Ты прекрати…

— А чего прекращать? Это ж правда.

Третий покачал головой.

— Слушай, Семён… ну… может, оно и правда так, но зачем ты вслух? Мы же не знаем, кто тут подслушивает.

Семён фыркнул.

— Подслушивает? Да весь город сейчас слушает! Сидит и дрожит. У каждого мысли одни: «Лишь бы не я».

Женщина рядом выдохнула.

— У меня двое детей. Если они… если жребий…

Вторая схватила её за руку.

— Тише. Не думай так.

— А что думать? — женщина выдернула руку. — Тебе легко говорить! У тебя старшие! А у меня малые! Малые! Если жрец пальцем ткнёт — всё…

— Не ты одна, — вмешался третий. — У всех страх.

— Так а что делать? — женщина вскинулась. — Стоять, ждать, пока тянут кости?

Никто не решился нарушить тишину: слово осталось висеть над Рыбным рядом, затягивая всё вокруг вязкой тревогой. Мужчины опустили головы, женщины потянули платки ниже на лоб, кто-то торопливо перекрестился, даже не осознавая этого движения — всё это было молчаливым согласием не произносить ничего лишнего.

И вдруг — с дальнего конца улицы, там, где за поворотом стояли черные изгороди и из труб валил дым, раздался крик. Он был не резкий, не громовой — скорее высокий, пронзительный, детский, будто кто-то закричал не от боли, а от неожиданного страха, или потому, что его потянули слишком сильно за руку.

Люди на улице вздрогнули всем телом. Кто-то сжал пальцы на корзине, кто-то резко вскинул голову, кто-то будто прирос к месту, боясь двинуться. По Рыбному ряду прокатилась короткая, тугая волна — от самых ворот до дальних домов. Даже дружинники на миг обернулись через плечо, взгляд у них стал внимательнее, челюсти напряглись.

В этот миг весь город словно задержал дыхание. Тишина стала ещё плотнее, воздух — гуще. Было ощущение, что небо опустилось ниже, а дым стал тяжелее. Каждый понимал: этот крик — знак, что и сегодня здесь небезопасно, и никакие слова, никакая привычка делать вид, будто всё по-прежнему, не спасут от того, что может случиться в любой миг.

Кира, стоявшая у окна своей светлицы, тоже услышала этот звук — он прошёл по телу ледяной волной, врезался в сердце, будто её собственный сын вдруг оказался там, в чужом крике, в чужой беде.