Княгиня из будущего

Толпа взорвалась. Кто-то вскрикнул и тут же отшатнулся, будто боялся, что жребий может прыгнуть дальше. Кто-то схватился за голову обеими руками. Несколько женщин зарыдали вслух, не скрываясь, не стесняясь — слёзы текли по лицам, смешиваясь с копотью.

— Нет… нет… — прошептал кто-то сзади, почти без голоса. — Мальчишку-то за что?..

— Он же ребёнок, — хрипло сказал старик, стоявший ближе к краю. Голос его дрожал. — Ребёнка нельзя…

Старший жрец резко повернул голову, и его взгляд полоснул толпу, как нож.

— Перун взял своё! — отрезал он. — Кто против — тот предатель богов!

Слова эти упали, как приговор. Люди замолчали. Страх оказался сильнее жалости.

Феодор не отступил ни на шаг. Он развернулся к сыну и накрыл его собой — широкая спина, как щит. Рука его сжала плечо Иоанна крепко, но не больно — удерживая, заземляя.

— Я пойду, — сказал он тихо, почти спокойно. — Ты стой за мной, слышишь? Не бойся. Я с тобой.

Иоанн всхлипнул, уткнулся лицом в отцовскую рубаху, пальцы судорожно сжали ткань.

— Папа… — голос его сорвался. — Я не хочу… Они… Они же…

Феодор наклонился чуть ближе, чтобы сын слышал только его.

— Смотрим прямо, — сказал он. — Стоим как люди.

Молодой жрец шагнул к ним. Он шёл быстро, почти нетерпеливо, и когда остановился напротив, оглядел обоих — сверху вниз, медленно. В его взгляде не было сомнения или сочувствия. Только жадный блеск и удовлетворение, как у человека, который наконец получил разрешение переступить последнюю черту.

Молодой жрец выпрямился, словно собираясь с силами, и произнёс с напускной торжественностью, стараясь перекрыть нарастающий гул:

— Перун благоволит сильным. Вы удостоены великой чести.

Феодор медленно наклонился к нему, так близко, что между их лицами осталось не больше ладони. Голос его был спокойным, почти ровным, без крика, без ярости — оттого звучал особенно тяжело.

— Слушай. Если это честь — почему вы сами не идёте?

Жрец дёрнулся, словно его ткнули остриём. Глаза его расширились, губы дёрнулись.

— Не хули бога!

— Я спрашиваю, — жёстко, без повышения голоса повторил варяг. — Почему не ты?

В толпе что-то зашевелилось. Сначала едва заметно — как ветер по сухой траве. Потом отчётливее.

— Он дело говорит…

— А чего они всегда других выбирают?

— Помолчи, убьют!

Молодой жрец покраснел, лицо его пошло пятнами, будто кровь прилила разом, не найдя выхода. Он сделал шаг вперёд, рука сжалась в кулак.

— Замолчать! — выкрикнул он срывающимся голосом. — Ещё слово — и весь ваш род…

— Род у меня в море остался, — оборвал его Феодор так же спокойно. — Грозишь впустую.

На холме стало слышно, как кто-то судорожно втянул воздух. Старший жрец резко ударил посохом о землю. Звук был глухой, тяжёлый, прокатился по холму, как сигнал.

— Хватит, — сказал он. — Жертв ведут к идолу.

Толпа попятилась, почти одновременно, будто под ногами вдруг стало жечь. Люди отступали, освобождая узкий проход, не глядя ни на Феодора, ни на мальчика, словно боялись заразиться их участью одним взглядом.

— Папа… папа… — Иоанн дрожал всем телом. Слова выходили с трудом, сквозь зубы. — Я не хочу умирать…

Феодор положил вторую руку ему на затылок, прижал к себе, наклонился так, чтобы сын чувствовал дыхание.

— Я знаю, — прошептал он. — Но мы не одни идём. Бог наш с нами, слышишь?

— Они же запретили… — мальчик всхлипнул, захлёбываясь.

— Кто такие они? — жёстко ответил варяг. — Лишь люди. Никто не запретит Богу идти рядом.

Жрецы сомкнулись вокруг них полукольцом. Белые одежды тянулись по земле, темнея от крови и грязи. Толпа молчала — не из согласия, а из страха. Дым вязал воздух, делал каждый вдох тяжёлым, липким.

Никто не двигался. Ни шагов, ни криков. Будто весь Киев замер, слушая, как решается судьба не двух людей, а чего-то большего, что уже невозможно было повернуть назад.

Девка влетела в комнату, не успев даже толком прикрыть за собой дверь — та глухо ударилась о стену и осталась приоткрытой, впуская в светлицу кусок тревожного, влажного воздуха. Девушка была совсем молодая — щеки выбелены страхом, губы искусаны, глаза огромные, блестящие, как у затравленного зверька. Волосы растрёпаны, платок сбился на затылок, одна прядь прилипла к вспотевшему виску.

На плечах у неё была старая холщовая рубаха, испачканная по рукавам в травяной зелени и коричневых пятнах. Пальцы скрючены, будто она всё утро держалась за что-то тяжёлое, или долго тёрла половицы. В руках она сжимала скомканную тряпку — то ли для пыли, то ли для слёз. На лбу проступили капли пота, и вся она казалась такой маленькой, что терялась даже в невысоком дверном проёме.

Девка шагнула на середину комнаты и замерла, переминаясь с ноги на ногу. Её дыхание сбилось, грудь ходила неровно, губы дрожали. Она пыталась говорить, но слова застревали где-то в горле, и в каждом движении угадывалась паника — не только за себя, но за всех, кто сновал сейчас по коридорам терема.

В светлице сразу стало тесно от её страха — он пронёсся по углам, смешался с тишиной, с гулом снаружи, с давящим зноем. Кира встретилась с ней взглядом: руки на коленях дрогнули, но она не подняла их — только медленно выдохнула, заставляя себя не опускать глаза.

Шорохи за стеной не стихали, а только усилились, и в этой тесноте даже дыхание стало чужим, тяжёлым, как сама тревога, которая растекалась по дому с каждым новым криком, новым взглядом, новой вестью, ещё не озвученной вслух.

— Княгиня… — голос её сорвался. — Княгиня… я… можно… можно говорить?

— Говори, — Кира подняла голову слишком резко, и девка вздрогнула. — Что случилось?

— На холме… — девка сглотнула так громко, что это прозвучало в тишине. — Вы… вы, может, и сами уже слышали… но…

Девка застыла у порога, так и не сделав шага дальше. Она оглянулась через плечо — быстро, испуганно, будто за ней вот-вот войдёт кто-то ещё: тяжёлый, громкий, тот, от кого нельзя спрятаться ни за дверью, ни за стеной. Глаза её метались, она прижала тряпку к груди, сжала её так, что побелели пальцы. Губы раскрылись, но слов не последовало — только прерывистый вдох, слишком громкий для тесной светлицы.

Этот взгляд — через плечо — был последней каплей.

Кира резко поднялась. Лавка скрипнула, будто возмущённо, и этот звук прорезал напряжение в комнате. Она встала не быстро, но решительно, выпрямилась во весь рост. Колени всё ещё подрагивали, но спина была ровной. В висках стучало, ладони вспотели, но она уже не могла сидеть и ждать, пока чужой страх выльется в очередной удар по воздуху.

— Скажи. Немедленно.

Девка втянула воздух.

— Жребий. Они… жрецы… они кинули кость. На христиан…

Кира замерла.

— Кого?

— Варяга… Феодора… — прошептала она. — И сына его мелкого… Иоанна…

Кира резко отвернулась к стене, будто этот взгляд мог защитить от самого страшного — оттого, что уже было сказано без слов, что витало в воздухе. Внутри кольнуло острое, ледяное: «Ребёнок. Они взяли ребёнка».

Эта мысль сразу отбрасывала всё остальное в тень, делала весь дом вдруг чужим, опасным, наполняла его страхом, который не оставлял ни на секунду.

Пальцы её сжались в кулаки, ногти глубоко впились в ладони — так сильно, что кожу свело, а боль стала почти отрезвляющей. Становилось трудно дышать: каждый вдох казался слишком коротким, слишком шумным, будто в комнате не хватало воздуха. В висках билось: не смей показывать страх, не смей — иначе всё, всё исчезнет.