Княгиня из будущего

Глава 72. Безмолвный договор

Кира сжала корзину в руках — так крепко, что пальцы побелели, а запястья заныли. Она держала её близко к груди, будто оберегая от чужого взгляда или самого себя, пряча, как воруемое, хотя всё это принадлежало только ей. Корзина была маленькая, скрипучая, сплетена из тонких, гибких ивовых прутьев; на дне, скрытые под серой тряпицей, лежали душистые травы, маленькие пузырьки с мазями и крепко намотанные повязки. Всё это Кира аккуратно накрыла куском старого полотенца, чтобы никто не видел, что внутри.

Она на миг задержала дыхание, проверяя, не стучат ли глиняные крышечки о стекло, — пальцы осторожно прижали каждую вещь на место, чтобы ничего не выдало её ни звоном, ни скрипом. Только убедившись, что всё тихо, она поднялась с лавки, медленно, будто выбиралась из ледяной воды.

В спине тут же кольнуло болью, резкой и тупой, как будто под кожу подложили раскалённый камень. Лицо её скривилось, но Кира не издала ни звука — только вдохнула глубже, плечи напряглись.

Кормилица поднялась с другой лавки, взгляд у неё был внимательный, будто она давно следила за Кира. Братислав, сидевший рядом на полу, был занят своим делом: он терпеливо складывал деревянного коня из коротких, разноцветных кусочков, сосредоточенно склонившись над игрушкой. Руки у него были смелые, ловкие, в пальцах мелькали заусенцы, а губы шевелились — он что-то бормотал себе под нос, не замечая ни тени, ни тревоги, витавшей над взрослыми.

— Ой… не надо, — сказала кормилица. — Княгиня, вы куда? Вам нельзя ходить… вы ещё…

— Я дойду, — перебила Кира. — Не падаю — уже хорошо.

Братислав повернулся.

— Мам, ты опять к ней? К этой… тётке?

— К тёте, да, — кивнула Кира. — Она болеет. Надо помочь.

— Папа скажет нельзя, — серьёзно заявил мальчик. — Он ругается.

— Папа об этом не узнает, — ответила Кира. Голос прозвучал жёстче, чем она хотела.

— Не надо так говорить при ребёнке…

— А как? Как ещё?

Кормилица опустила глаза, взгляд её стал тусклым, застыл где-то между половицами и собственными мыслями. Крупные пальцы нервно потёрли край застиранного фартука, сминая ткань так, что на ней остались тёмные следы. Ладони у неё были шероховатыми, с трещинами, пахли хлебом и дымом.

Движения были скованные, будто она что-то хотела сказать, но сдерживалась — слова застряли в горле вместе с тревогой и усталостью. Она не смотрела на Киру, не обратила внимания на корзину, только ещё сильнее сжала пальцами подол, будто ища в этой привычной работе опору.

— Я не знаю. Я… просто боюсь.

— Я тоже, — сказала Кира. Она поправила корзину на предплечье, чтобы не задевать спину. — Но всё равно пойду.

Братислав тихо поднялся с пола, деревянный конь остался лежать на скамейке среди опилок. Он подошёл к Кире, не торопясь, взгляд серьёзный, чуть нахмуренный — в глазах отражался слабый свет из окна и неуверенность, будто он ещё не решил, можно ли тревожить её сейчас.

Он протянул ладонь и крепко взял Киру за свободную руку. Его пальцы были маленькие, но хват цепкий, тёплый. Кожа на его ладони чуть шершавила — следы от дерева, запах смолы и чего-то детского, простого. Братислав поднял на неё глаза, ищущие, тёмные, словно хотел спросить о чём-то важном, но не находил слов.

В его прикосновении была тревога, поддержка, желание защитить, хотя сил на это у него не было. Кира почувствовала, как эта детская рука будто возвращает её обратно — в этот день, эту комнату, в жизнь, из которой хочется иногда уйти подальше, спрятаться, забыться.

— Я с тобой пойду.

— Нет, — Кира покачала головой. — Ты останешься здесь. Будешь слушаться кормилицу.

— Я не хочу, — он наморщил нос. — Там темно.

— Там, куда иду я, тебе темно не надо, — спокойно ответила Кира. — Там взрослые дела.

— А если тебя опять…

— Не будет «опять», — сказала она. — Сегодня — нет.

Кормилица подхватила Братислава.

— Ну-ка, княжич, пойдём, пойдём. К мамке пришёл лекарь-травник, вот нужно ей…

— Я травник, — буркнула Кира.

— Тем более, — ответила кормилица. Она отвела ребёнка к другой лавке. Там шептала ему что-то успокаивающее.

Кира задержала взгляд на сыне — секунду, может две, будто пыталась запомнить черты, сдержанную тревогу в его глазах, силу маленькой ладони, за которую так легко уцепиться и так трудно отпустить. Потом медленно повернулась к двери, не давая себе оглянуться.

Она пошла, держа корзину ближе к животу. Каждый шаг отсчитывала про себя — будто в этом счёте заключалась сила не согнуться, не показать боли. Первый, второй, третий — нога за ногу, прямо, спина ровнее, чем могла себе позволить. Ткань рубахи тёрлась о рану, но Кира не меняла шага.

В сенях воздух сменился сразу: прохладный, влажный, будто взяли воду из колодца и расплескали по углам. Пахло сырым деревом, плесенью, старыми досками, сквозняком, в котором всегда звучит что‑то чужое. Каждый шаг отзывался тянущей, острой болью — словно внутри спины кто-то медленно, настойчиво тянул за живые нити, по одной, не давая ни расслабиться, ни забыться.

У двери, полуобернувшись, стоял стражник — молодой, небритый, с узким лицом и чуть впалыми щеками. Лицо его было знакомо: этот молчал ночью, не глядя в глаза, когда её провели сюда, не выдав ни жеста, ни сочувствия.

Теперь он медленно посмотрел сначала на корзину — взгляд скользнул по краю, задержался на тряпице. Потом поднял глаза на Киру, быстро, внимательно, будто хотел прочесть по лицу, зачем ей эта корзина и что она собирается делать.

— Куда это вы, княгиня?

— В женские половины, дальше, — ответила она спокойно. — Надо трав принести.

— Приказ был… — он замялся. — Не выпускать без… ну…

— Без чего? — Кира остановилась перед ним. — Без разрешения того, кто меня сюда бросил?

Стражник сглотнул.

— Я… я просто… я на страже. Мне сказали…

— Ты меня сейчас остановишь? — спросила она ровно. — Скажешь: «Назад, княгиня, лежите ровно»?

Он замялся. Потом отвёл глаза.

— Я… не видел, куда вы пошли, — пробормотал он. — Вы… быстро идите, ладно?

— Быстро не получится, — усмехнулась Кира. — Но спасибо.

Кира не замедлила шага и пошла вперёд, чувствуя, как в груди поднимается упрямство — идти, не оглядываться, не останавливаться.

Переход встретил её влажным, застоявшимся запахом: стены дышали сыростью, где-то под потолком висели тёмные пятна старого дыма. Светильники на стенах горели жёлтым, еле заметным светом — лампады чадили, рассеиваясь в углах, не прогоняя ни сумрак, ни тревогу. Тени от резных столбов ползли по стенам, тянулись длинными ломанными полосами, на каждом повороте искажались, становились короче или шире.

Половицы под её ногами отзывались разным скрипом — то тонко, как детский плач, то глухо, будто кто-то стучал по бочке. Каждый шаг отзывался по-своему, словно сам дом слушал и запоминал.

Корзина тяжело тянула за руку вниз, пальцы немели, плечо ныло, будто в него вбили деревянный клин. Спина под рубахой горела и прела — мазь будто превращалась в горячий камень, от неё было тяжело дышать, и на шее собирались капли пота.

На первом повороте из-за стены неожиданно выскочила служанка с большим кувшином. Она едва не столкнулась с Кирой — остановилась резко, тяжело дыша, лицо покраснело, пряди волос выбились из-под платка. Кувшин качнулся в её руках, вода плеснулась внутрь.