Княгиня из будущего

Кира медленно натянула рубаху — каждое движение было осторожным, будто она прокладывала путь через заросли крапивы, не давая ткани сдвинуться лишний раз. Ткань прохладно легла на плечи, и она сдерживала дыхание, чтобы не зацепить рану, не вспугнуть только что схваченное равновесие.

Она встала и, хромая, подошла к окну. Воздух у стекла был холоднее, пахнул сырым дымом, чуть кисловатым — городским. Кира опёрлась ладонями о подоконник, склонилась вперёд.

Перед ней раскинулся Киев — тяжёлый, нераскрывшийся, будто зверь в сумерках. Дымы от очагов поднимались к небу — серые, синие, в них путался уличный шум, звон вёдер, голоса. По склонам ползли деревянные дома, теснота улиц сливалась с берегом, где у причалов лежали ладьи. Дворы казались чужими, неприветливыми, как сама судьба, не оставляющая выбора.

Город власти — ощетинившийся тяжёлым дыханием княжеских залов, с чужой кровью на порогах.

Город крови — липкой, остывающей, в которую вписаны имена тех, кого уже не вернуть.

Город, ради которого убили одного брата и ломали души всех остальных — равнодушный к их боли, огромный и беспощадный, как река под ледяным ветром.

— Красиво… да? — тихо сказала она.

Пряха вздрогнула.

— Что?

— Город. Красивый. Только пахнет смертью.

— Не говорите так… ну… не надо… — девочка огляделась, будто стены могли донести слова дальше.

Кира не отводила взгляда от улиц.

— А как ещё говорить? Это же правда. Власть здесь — цена. Платят все. И я плачу. И ты заплатишь. И он уже платит — своей душой.

Пряха испуганно прошептала.

— Не говорите… пожалуйста… вас тоже услышат…

Кира повернулась к ней.

— А пусть слышат. Что? Они уже взяли у меня, что хотели. Остальное — моё.

— Княгиня…

— Марена, — сказала она устало. — Иди. Не бойся. Сегодня… сегодня я никого не укушу.

Девочка вскочила почти бесшумно, собрала свою пряжу неловким движением и, не глядя ни на Киру, ни на свет, быстро проскользнула к двери. За ней на полу осталась еле заметная тень, тонкий след присутствия, который сразу растворился в комнатной тишине.

Кира снова уставилась в окно, пальцы побелели на подоконнике. Она чуть прикусила губу, втягивая в себя воздух с улицы — густой, с привкусом золы, сырости и далёкой, чужой жизни, которой она здесь не принадлежала.

Боль в спине никуда не ушла — она стучала изнутри, жгла, разливалась волнами, но теперь сознание будто отстранило её, подвинуло на самый край внимания, как надоедливый городской гул, который просто перестаёшь замечать, если смотреть вдаль.

Зато горечь — тяжёлая, густая, как пережжённый воск, — проступала всё отчётливее. Она заполняла рот, щёки, грудную клетку; от неё было не отвернуться. Чем дольше Кира смотрела на улицы, тем яснее становилось: горечь не уходит, а только множится, собираясь в ком, который застревает между слов и воспоминаний.

— Киев… — прошептала она. — Твой престол — его кровь. Моя кровь. Братислав будет жить в этом.

Она стиснула край подоконника, чувствуя, как кожа тянется на ранах.

— Я должна выжить. Ради него. Ради одного смысла, который ещё остался.

Ветер, прокравшийся сквозь приоткрытое окно, зашевелил подвешенные под потолком связки трав — ромашку, мяту, зверобой. Стебли чуть качнулись, и воздух наполнился резким, почти пронзающим запахом — горько-сладким, терпким, свежим, будто сама весна ворвалась в тесную светлицу.

Аромат перебил даже дым и мазь, заполнил комнату, въелся в рубаху, в волосы, в саму кожу. Кира вдохнула поглубже, спина заныла, но она выпрямилась, сколько позволяла боль — плечи расправились, подбородок чуть приподнялся.

Голос её прозвучал негромко, хрипло, но твёрдо:

— Новая норма? Ладно. Будет норма. Но не моя смерть. Не сейчас.

Она медленно отвернулась от окна, опустив глаза, будто пыталась унести с собой остаток уличного света. Движения были осторожные, тяжёлые — каждая мышца отзывалась тупой болью, ноги будто налились свинцом. Кира шагнула к лавке, присела, опершись рукой о край, и снова потянулась за миской с мазью — второй круг мучения, по-другому нельзя, раны требовали повторного ухода, иначе не затянутся.

Пальцы снова заблестели от густой зелёной смеси, но теперь движения были чуть спокойнее, будто сама боль за это время стала привычной. Запах трав вновь наполнил комнату — ромашка, мята, зверобой смешались с сыростью, с дымом, с чем-то очень личным и упрямым.

Связки трав под потолком тихо покачивались на сквозняке, будто кивали ей в ответ — медленно, почти незаметно, как тихое обещание терпеть дальше.