Княгиня из будущего

— Я тоже тебя люблю, Братик… иди, пожалуйста… — шептала она сквозь слёзы, стараясь говорить мягко, уговаривая его и себя.

Шаги стали удаляться, каждый звук становился слабее, пока не исчез совсем.

Снова тишина. В ней не было ни облегчения, ни забвения — только боль, липкая, тянущая, без всякой надежды.

Она медленно попыталась перекатиться на живот, чтобы хоть как-то снять жар со спины, но стоило сдвинуться — рубцы на коже будто вспыхнули заново, боль полоснула по телу так, что дыхание снова стало рваным и поверхностным.

— Господи… — выдохнула она так тихо, что звук утонул в тяжёлом воздухе. — Как же… жить… так?..

За дверью скрипнул пол, послышалось осторожное дыхание. Кто-то стоял совсем рядом, не решаясь ни уйти, ни заговорить.

— Кира? — тихий, едва слышный мужской голос, в нём чувствовались смущение и страх. — Это я… Улеб.

Она моргнула, не веря до конца, что не ошиблась.

— Зачем… ты… здесь? — слова были слабыми, каждое давалось с усилием.

— Я… я не открываю, не могу, — спешно заговорил он, словно боялся, что его перебьют или услышат. — Но я… принёс… ну… воду поставил. У порога. Если сможешь дотянуться.

Она медленно попыталась приподнять голову, хотя бы посмотреть на дверь.

— Спасибо…

Он на миг замолчал, потом с трудом выдавил:

— Я видел… как тебя… — голос его дрогнул, и он осёкся, будто сам себе не поверил. — Это… это неправильно. Совсем неправильно.

Кира засмеялась — почти беззвучно, только по дрожащему воздуху у губ можно было понять, что это был смех.

— Улеб… если ты будешь говорить такие вещи… тебя самого…

— Мне плевать, — прошептал он резко, зло, и тут же понизил голос. — Понимаешь? Плевать. Но… я не могу больше ничего сделать.

Она повернула голову к двери настолько, насколько позволяла боль, чувствуя, как каждый жест откликается тянущей острой болью в спине.

— Ты уже сделал. Вода… это… много.

Улеб будто хотел сказать что-то ещё, но в коридоре раздался тяжёлый шаг, знакомый, от которого во рту пересыхало.

Он резко зашептал:

— Я уйду. Если что… стучи тихо. Я услышу.

Шаги его быстро исчезли, унося с собой хрупкое тепло этой короткой встречи.

Светлица снова стала темницей, чужой и тесной, с пахнущими сыростью стенами и затхлым воздухом.

Кира попыталась вдохнуть глубже, но едва не вскрикнула — спина горела, будто под кожей медленно разжимались ржавые ножи. Каждый след от плети жил в ней собственной жизнью, отдавался пульсацией в костях.

Она осторожно, медленно, нащупывая каждый миллиметр, дотянулась до края лавки — пальцы упёрлись в шероховатое дерево, холодное, но твёрдое, словно в этом было последнее подтверждение, что она всё ещё здесь, что мир не исчез.

— Давай… — прошептала она себе, почти беззвучно. — Ещё чуть-чуть…

С усилием, собирая себя по частям, она подтянулась, опираясь на лавку, сумела сесть — и тут же согнулась, будто кто-то ударил её изнутри. Боль накрыла внезапно, тяжело, так что в глазах на миг потемнело.

Слёзы снова навернулись, горячие, жгучие, но она уже не плакала по‑настоящему — только дышала часто, мелко, почти судорожно, стараясь удержать звук внутри, не дать ему вырваться криком.

Она подняла глаза на дверь. На узкую щель у порога, откуда тянуло прохладой, свежей, почти сладкой на фоне затхлого воздуха светлицы.

И хрипло прошептала, не зная, слышит ли её хоть кто‑нибудь, кроме стен:

— Если вы хотите меня сломать… придётся постараться.

Тело снова свело резким спазмом, она прижала ладонь к полу, чувствуя, как холод досок проходит в кожу, и склонила голову, позволяя боли пройти через неё.

— Я ещё жива… — выдохнула она, с трудом выталкивая слова. — И этого вам хватит, чтобы бояться.

Лучина в углу тихо треснула и погасла, оставив после себя запах гари.

В темноте остались только её тяжёлое, сбивчивое дыхание и тихий стон, который она так и не сумела удержать внутри.

Щеколда тихо скрипнула — так тихо, что Кира сперва решила, будто ей почудилось. Она лежала на полу всё так же, полусогнувшись, прижимая руку к доскам, дыша коротко и осторожно, чтобы лишний раз не дёрнуть располосованную спину.

Но дверь действительно медленно приоткрылась — всего на толщину ладони. В узкую щель просочился слабый, дрожащий свет лучины из коридора, лёг на пол неровной полосой, задел край лавки, дрогнул на стене.

Кира попыталась повернуть голову, но боль тут же полоснула под лопаткой, резкая, хищная, и ей пришлось задержать дыхание, чтобы не застонать.

— Кто… кто там… — выдох сорвался хрипом, голос прозвучал глухо, почти чужой.

Дверь приоткрылась ещё немного. Раздался мягкий, осторожный шаг, затем тихий шелест ткани, как будто кто-то двигался боком, боясь задеть стены.

— Это я… — голос был едва слышен. — Не бойся.

Грекиня.

Кира узнала её сразу — по хрипловатой интонации, по тому, как она тянула слова, словно каждое приходилось проталкивать сквозь усталость и страх.

Женщина вошла внутрь боком и тут же так же осторожно прикрыла дверь за собой. В руках у неё был кувшин с водой и маленькая миска, прижатые к груди, будто самое ценное, что у неё осталось.

Кира моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд, мир перед глазами плыл, свет дрожал.

— Ты… что ты…

Грекиня сразу подняла ладонь, останавливая её, пальцы дрожали.

— Тсс. Я… я быстро. Никто не видел.

Она опустилась на колени рядом, медленно, почти по частям, следя, чтобы половица не скрипнула. Кувшин она поставила осторожно, будто боялась, что даже звук воды может выдать её.

Свет лучины скользнул по её лицу — бледному, осунувшемуся, с тенью под глазами, словно из неё давно вытянули сон и покой. Но глаза… глаза смотрели на Киру прямо и внимательно, без привычного почтения, без страха, так, будто перед ней лежал не титул и не имя, а живой, страдающий человек.

— Я не должна здесь быть, — прошептала она, и голос будто прятался в складках её платка. — Но… ты ведь мне дала тогда мазь. Помнишь?

Кира попыталась кивнуть, но вышло плохо: голова дёрнулась вперёд, и острая боль сразу отозвалась в шее и спине.

— Помню… — едва выдохнула она.

— Эта… — женщина осторожно подвинула мисочку ближе, почти вплотную. — Та же самая. Из тех трав. Помогает. Я… принесла.

Кира выдохнула глубоко, с трудом, зажмурилась на секунду, чтобы унять дрожь в голосе. Горло сдавило, в груди стало тесно от не высказанного.

— Спасибо.

— Не говори громко, — грекиня вздрогнула, наклонилась ближе, будто боялась, что кто-то услышит даже дыхание. — Я слышала, что тебя… что он…

Кира с усилием повернула лицо к ней, стараясь спрятать боль.

— Всё нормально. Жива, — сказала она, и добавила тише, для себя и для неё: — Впервые… за день.

Грекиня посмотрела на её спину, взгляд задержался на рваной рубашке, и тихо, почти незаметно, втянула воздух.

— Это… много.

— Угу, — Кира попыталась усмехнуться, но в уголках губ дрогнула тень боли. — По местным меркам — пустяки.

Женщина медленно, очень осторожно, чтобы не расплескать, протянула ей кувшин.

— Воды. Только чуть-чуть. Не пролей — потом следы увидят.

Кира дрожащими пальцами взяла кувшин. Губы прижались к ободу, и первый глоток обжёг горло — прохлада ударила неожиданно, рот был слишком сухой.