Княгиня из будущего

Глава 70. Тень в ночи

Дверь хлопнули с такой силой, что стенка светлицы дрогнула, будто по ней прошёлся ветер. Щеколда лязгнула, резко, уверенно — и в ту же секунду в воздухе повисло ощущение окончательности: никто сюда не войдёт, никто не выпустит. Отголосок металла ещё долго бродил по углам, будто кто-то медленно вытягивал из комнаты всё тёплое, что в ней было.

Киру не впустили, а именно бросили внутрь, грубо, без промедления — как ненужную вещь. Колени со всего размаху встретились с холодным полом, боль врезалась в тело сразу, по-хищному, потом плечо глухо ударилось о доски. Она не пыталась сгруппироваться, не подняла рук — даже не повернулась, чтобы хоть как-то смягчить падение. Тело уже не слушалось, как будто внутри всё разболталось, и единственная её воля была в том, чтобы не разрыдаться тут же, на холоде.

Спина горела, будто её прижали к горячей плите — знакомый жар тянулся вверх, отдавался странной слабостью в руках. Каждый вдох резал рёбра, словно между костей вставили осколки. Пальцы дрожали без причины, по-своему, медленно и бессмысленно, будто они принадлежали чужой.

Кира попыталась подтянуть ноги, опереться, хотя бы сесть по-человечески, но мышцы не слушались, сводило и голени, и бедро, особенно левую ногу, которую раньше уже били. Всё тело откликалось на боль с какой-то тупой неохотой, будто каждое движение требовало разрешения.

«Дыши. Просто дыши, хотя бы чуть-чуть», — мысль пронеслась отчаянно, будто могла спасти.

Но из горла вырвался только короткий, рваный всхлип — не крик, а словно споткнувшийся вдох, слишком жалкий, чтобы на него кто-то откликнулся.

В углу потрескивала лучина, сухой треск расходился по полутёмной комнате. Свет был слабым, кособоким, будто у самой стены кто-то тихо стриг ножницами воздух, но даже такой свет был невыносим, он резал глаз — от него всё казалось чужим: резче узор на стене, безобразно брошенный на пол платок, тёмная тень от сундука, вытянутая до самой двери.

Кира зашептала, сначала почти беззвучно, словно пробуя вернуть себе голос, проверить — остался ли он, не отняли ли его вместе с остальным.

— Эй… кто-нибудь… — голос дрожал и будто прилипал к горлу, едва вырываясь наружу.

Тишина стояла вязкая, будто и стены, и потолок, и этот тусклый свет были согласны молчать с ней вместе.

Она попыталась подняться на локти, хотя бы приподняться, чтобы не чувствовать себя так униженно на полу, но боль резанула так остро, что в глазах всё поплыло чёрными пятнами.

— Чёрт… — выдохнула, сжав зубы, пытаясь поймать остатки дыхания. — Просто… просто встать… — слова с трудом пробирались сквозь спазмированное горло, пальцы скользили по щербатым доскам, и она снова осела на бок, не сумев удержаться.

Сквозь толщу стены за дверью послышались шаги — тяжёлые, медленные, так ходят взрослые, когда им некуда спешить, или когда они не хотят. Топот этот с каждым ударом становился всё громче, будто мерил размер комнаты.

Кира замерла, не решаясь шевельнуться.

— Откройте… — слова застряли в горле, голос вышел тонким, слабым, почти не её. — Мне… мне дышать трудно… — каждое слово давалось с трудом, как будто в комнате становилось меньше воздуха.

Щеколда не шелохнулась, ни один металлический звук не ответил на её просьбу.

Вместо этого кто-то за дверью, почти шёпотом, будто боялся, что их услышит не тот, сказал:

— Приказ князя. Никого не пущать.

Кира закрыла глаза, голова стала тяжелой, как будто сейчас бы заснуть — и ничего больше не надо.

— Мне… мне нужно полежать нормально, — попыталась говорить ровно, хотя дыхание сбивалось. — Я же… я же не прошу лечить меня… просто… — она вдруг почувствовала, что голос становится всё тише, как будто слова проваливаются между досками.

— Приказ, — снова, уже ровнее, без сожаления, ответил тот же голос. — Не могу.

— Ты слышишь, как я… — но дыхание снова сбилось, в груди стало пусто, а рот пересох. — Как я говорю? Я не могу… даже перевернуться…

Снова наступила тишина, теперь даже тяжелее, чем раньше.

Потом совсем другой голос — высокий, взволнованный, срывающийся:

— Я… я слышала, что ей плохо… Может, хотя бы воды… — этот голос дрожал, будто тот, кто говорил, боялся даже такого предложения.

— Приказ,. Отойди.

— Но…

— Я сказал — отойди! — на этот раз уже громко, почти срывом, будто одно только присутствие другого человека вывело его из себя.

Шаги удалились, тяжёлые звуки растворились в коридоре, будто их и не было. Женщина всхлипнула — коротко, подавленно, и поспешно ушла дальше, почти бегом, словно боялась, что её услышат и за это придётся отвечать.

Кира прижалась щекой к полу. Доски были прохладными, сырыми, от них тянуло землёй и пылью, и этот холод чуть притуплял жар в голове, делал боль менее острой, более терпимой. Она лежала неподвижно, чувствуя, как дыхание понемногу выравнивается, хотя грудь всё ещё сжимало.

Она прошептала, почти беззвучно, больше для себя, чем вслух:

— Отлично… просто отлично…

Попробовала вытянуть руку, нащупать хоть какую-то опору, но пальцы внезапно свело судорогой, резкой и злой, так что она вскрикнула, не сумев удержаться.

— Твою… мать…

Кира зажмурилась, дыша через стиснутые зубы, стараясь не дать боли захлестнуть целиком.

«Если я сейчас расплачусь — станет хуже».

Мысль была ясной и почти деловой, но тело не слушалось. Слёзы сами выступили на глазах — горячие, густые, они текли по вискам, смешивались с пылью на полу, оставляя тёмные, липкие пятна.

Снова шаги. Теперь другие — лёгкие, короткие, неровные.

Детские.

— Мама?

Она вздрогнула всем телом, будто по ней прошёл разряд, и резко вдохнула.

— Братислав? — голос сорвался, прозвучал слишком высоко, неузнаваемо.

У двери послышался скрежет — тонкий, настойчивый. Мальчик тянул щеколду, дёргал её изо всех сил, не понимая, почему она не поддаётся.

— Ма-а-ма… открой…

— Нет… нет, Братик, нельзя… — она заговорила быстро, захлёбываясь словами, стараясь удержать голос ровным. — Слушай, ты… — она сглотнула, боль отозвалась в груди. — Ты иди… иди к кормилице. Хорошо? Иди.

— Ты плачешь…

— Нет, — сказала она поспешно, слишком поспешно, и сама услышала ложь в собственном голосе. — Просто… просто упала.

За дверью наступила короткая пауза, такая тягучая, что она физически ощутила её вес.

— Папа взял плётку…

Кира закрыла глаза сильнее, до темноты под веками, сжала губы, чувствуя, как внутри всё сжимается в один узел, и этот узел тянул вниз, к полу, к холоду, к тишине, которая снова начинала заполнять светлицу.

— Я знаю. Всё хорошо. Уходи, — сказала она тихо, и слова будто растворились в закрытой двери.

— Не хочу, — голос мальчика стал упрямым, тянущимся, совсем детским, в нём было столько простого страха и обиды, что Кира почувствовала это даже сквозь толщу досок.

— Уходи, я сказала! — голос сорвался, вылетел слишком резко, ударил по собственной боли так, что в груди стало пусто и жёстко. Она услышала себя, испугалась собственного крика.

За дверью мальчик всхлипнул — коротко, как бывает, когда сдерживаешь плач, чтобы тебя не услышали взрослые. Потом совсем тихо, едва различимо:

— Я люблю тебя.

Кира прижала руку ко рту, чтобы не дать крику вырваться наружу, чтобы не разрыдаться в голос, чтобы не услышал никто, ни он, ни стража, ни эта комната, пропитанная пылью.