Княгиня из будущего

— Молчи, — сказала Кира, не оборачиваясь, даже не поднимая голоса.

Шепула сжала край одеяла так, что побелели пальцы, ткань натянулась, заскрипела под сухими, ослабшими руками.

— Я думала… он убьёт меня, — проговорила она медленно, с паузами, будто каждое слово приходилось вытаскивать из глубины. — Как мужа. Но… не убил. Просто… спрятал.

— Почему ты… не сказала никому? — Кира произнесла это тихо, почти устало.

Женщина усмехнулась — слабо, без крови, без жизни, уголок рта дрогнул и тут же застыл.

— Кому?

Кира опустила голову. Свет от лучины скользнул по её волосам, выхватил напряжённую линию шеи, плечи, застывшие, будто под грузом.

Тишина в горнице стала плотной, вязкой. Она давила, расползалась по углам, и даже пламя лучины будто горело тише, неувереннее, словно боялось потревожить сказанное.

И наконец Шепула прошептала, почти не разжимая губ:

— Ты… другая. Я вижу. Ты не такая, как он.

Кира подняла глаза. Взгляд её был усталым, растерянным, лишённым уверенности.

— Я… не знаю, кто я, — сказала она после паузы.

— Ты… живая, — ответила грекиня. — И… тебе больно.

Кира не ответила. Она смотрела на стену, на тени, которые дрожали и ползли вверх, и в этом молчании было больше, чем в любых словах.

Шепула добавила тихо, почти умоляюще:

— Не оставляй меня тут. Пожалуйста.

Кира встала, подошла ближе, осторожно, будто боялась причинить боль, и коснулась её руки — холодной, тонкой.

— Я не оставлю. Я не могу.

Грекиня зажмурилась, и слёзы медленно потекли по щекам, впитываясь в кожу, срываясь на край одеяла.

— Он… забрал всё, — грекиня выдохнула, сдавленно, будто вместе со словами вытолкнула из себя остатки сил. — Мужа. Дом. Честь. Всё.

— Я знаю, — Кира тихо ответила, но сама не поверила этим словам.

— Нет, — Шепула открыла глаза, в её взгляде вспыхнуло упрямство. — Не знаешь. Но узнаешь.

Кира вдруг ощутила, как земля под ногами будто стала зыбкой, и всё тело стало легче, как в сне, когда падаешь в пустоту.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила она, почти шепотом, боясь произнести вслух что‑то лишнее.

— Приходи, — ответила Шепула. — Просто… приходи.

Она кивнула. Слова дались нелегко, но в них было обещание.

— Я приду. Завтра принесу отвары. Мази. И еду.

— Спасибо, — грекиня закрыла глаза, но на губах её дрогнула слабая тень улыбки.

Кира резко повернулась к слуге, который всё ещё стоял у двери, сжимая пальцы так, что костяшки побелели.

— Никому. Ни слова. Если кто-то узнает — тебя казнят первым.

Он побледнел так, что лицо стало почти прозрачным, губы задрожали.

— Я… молчу. Честно.

Кира снова взглянула на Шепулу. В этот миг между ними будто возникло что‑то новое, невидимое, но крепкое. Связь, в которой было больше доверия, чем во всей этой проклятой твердыне.

И впервые за весь день Кира почувствовала, что тут, в гниющем сердце терема, есть ещё одно живое существо, такое же сломанное, как она сама.

— Я вернусь, — сказала она тихо, почти не слышно, но Шепула кивнула — и этого было достаточно.

Кира вышла из горницы, закрыла дверь, прижала ладонь к косяку. За спиной сгустилась тьма, а впереди тянулся сырой коридор, пахнущий страхом, болью и чем-то ещё — совсем новым, хрупким, похожим на союз.