Княгиня из будущего

Глава 67. В сердце гниющего сердца

Киевский ветер тянул с Днепра, насквозь тёплый, но от этого не становилось легче — напротив, всё сильнее бил в лицо терпким запахом сырости, стухшей древесины, влажной золы и того густого дыма, который висел над городом с самой весны. Казалось, ни дождь, ни время не могли стереть этот налёт — он въелся в камень, в резные наличники, даже в ладони людей, что ходили по этим дворам.

Кира медленно поднималась по деревянным ступеням — по одной, осторожно, будто под ногами могла разверзнуться пустота. Она прижимала к себе Братислава: мальчик засыпал, но всё равно тёр кулачками глаза, мотал головой, сопел в её шею и изредка цеплялся маленькими пальцами за рукав её рубахи. Тяжесть собственного тела, ребёнка и дня давила на Киру, но она шла, не замедляя шаг — только глубже вдавливала подбородок в плечо.

Слуги шли следом — бесшумно, почти незаметно, сгорбленные, будто и не люди, а тени на полу, которые могут исчезнуть при первом резком движении. Они старались не поднимать глаз, не смотреть ни на стены, ни друг на друга, будто вся их жизнь сейчас зависела от того, не потревожат ли они этот старый сруб случайным взглядом.

Перед входом в терем выстроились трое дружинников, широкие, в шерстяных кафтанах, с тёмными лицами и густыми бровями. Они даже не глянули в упор — только чуть кивнули, почти незаметно, будто признавали: ты есть, но дальше не наше дело. Один стоял у самой двери, опершись на топорище, двое по краям, словно срослись со стеной.

Старший буркнул низким, сдавленным голосом:

— Княгиня… проходи. Только… осторожно там. Пол скрипит.

Его щека дёрнулась, глаза скользнули по ступеням, по Кире, будто он чего-то ждал — и сразу отвернулись, не задерживаясь.

— Почему скрипит? — тихо спросила Кира, сама не зная, зачем. Больше, чтобы заполнить эту неловкую, затхлую тишину.

Дружинник коротко дёрнул плечом — не то чтобы отмахнулся, не то чтобы пожалел, что сказал лишнее.

— Да кто его знает. Старый он. Никто… никто толком не чинит, — ответил дружинник, и в голосе прозвучало что-то неуверенное, будто оправдание.

Кира шагнула внутрь. Воздух в сенях обрушился ей в лицо плотной, влажной волной, и она машинально задержала дыхание — казалось, запах был настолько тяжелым, что его можно было разрезать ножом.

Сырость, липкая и вязкая, вползала под кожу. Плесень таилась в углах, под старыми досками, где что-то темнело, рассыпалось, и от этого казалось, что пол живой, чуть пружинит. Дым, давно застывший в балках и трещинах, отдавал горечью, будто в очагах не смолкали дрова ни зимой, ни весной, а все это время кто-то упрямо бросал туда сырые поленья. Под всей этой гнилой тяжестью скользил другой запах — еле уловимый, острый, металлический, как ржавчина после дождя.

«Кровь… старая… въевшаяся так, что не вымыть, даже если стереть доски до бела».

Братислав пошевелился в руках, поднял голову, сморщил нос.

— Ма… пахнет… фу, — протянул он, глядя растерянно, будто пытался понять, не опасно ли здесь находиться.

— Знаю, — прошептала Кира ему в волосы. — Потерпи. Скоро выйдем.

Слуга слева, молодой, худой, почти незаметный, тихо пробормотал, будто стеснялся собственного голоса:

— Тут давно… ну… не убирали как надо. С весны только… как всё это было.

— Как что было? — Кира резко обернулась, прижимая сына крепче.

Слуга неуверенно опустил глаза, руки его мелко дрожали, и он судорожно смял ткань рубахи между пальцев.

— Ну… после… смерти княжича, — выдохнул он, слова будто застревали у него в горле.

— Какой смерти? — голос Киры вдруг зазвенел, сухо, жёстко, резче, чем она хотела.

Слуга сжался, посмотрел на неё боком, как зверёк, которого загнали в угол.

— Ярополка… Его ж… тут несли. Через этот коридор. Тут же всё… ну, стекало, — прошептал он, почти беззвучно.

Кира остановилась, будто ноги вросли в липкий пол.

— Ты хочешь сказать, что это…

— Да не видно уже! — поспешно перебил другой слуга, тот, что был постарше и погрубее. — Всё вымыли! Просто… запах остаётся. Дерево такое. Впитывает, — он говорил быстро, будто старался замять сказанное, заглушить неосторожные слова товарища.

Самый младший, с курчавыми волосами, шепнул еле слышно, почти не разжимая губ:

— Некоторые говорят, что стены помнят.

— Замолчи, — рявкнул старший дружинник, оборачиваясь так резко, что ремень скрипнул. — Не пугай людей.

Кира шагнула дальше, сильнее прижимая к себе Братислава. Половицы протяжно стонали под каждым её шагом — будто что-то живое ворочалось внизу, между сырой землёй и подгнившими балками, — и этот звук отдавался под рёбрами неприятным холодом.

— Здесь так всегда? — спросила она, не оборачиваясь.

Старший дружинник почесал затылок, у него под ногтями застряла чёрная щепка.

— Ну… да. Терем старый. Там, в главной горнице, ещё хуже.

— В каком смысле хуже?

Он запнулся, взгляд его метнулся к окну, потом в пол, потом снова на Киру.

— Темнее. И… там… э… — Он беспомощно махнул рукой, будто отбивался от навязчивой мухи. — Вам лучше самой посмотреть.

Она пошла за ним, не глядя по сторонам, только на узкие полосы света, что тянулись вдоль стены. Переход казался длинным, почти бесконечным; окна давали лишь мутные пятна, и в полумраке было трудно понять, где кончается проход, где начинается новая комната.

Братислав вдруг уткнулся носом ей в плечо, и тихо, неразборчиво сказал:

— Ма, я боюсь.

— Тише, — Кира машинально гладила его по спине, словно пытаясь успокоить не только сына, но и себя. — Мы почти пришли.

Один из слуг, молодой, неуверенно улыбнулся, взгляд у него бегал, а губы дрожали, как у больного лихорадкой:

— Тут… привыкнуть надо. Через пару дней уже… ну… нормально будет.

— Ты давно тут живёшь? — спросила Кира, не сводя с него взгляда.

— Пятый месяц, — ответил тот, ещё более тихо, словно боялся, что кто-то услышит не то.

— И тебе… нормально?

Парень открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл, но слова будто застряли у него где-то между горлом и зубами.

— Ну… а куда деваться, — выдохнул парень, отводя глаза и слегка передёрнув плечами, будто хотел сбросить с себя что-то липкое.

Они вошли в горницу. Там воздух стоял густой, тяжёлый, почти вязкий, словно за все месяцы он ни разу не обновился. Даже свет от факелов был не настоящий — мутный, желтоватый, будто кто-то подмешал в огонь пыль и золу. На потолке плясали тени, длинные, неестественные, и в каждом углу лежала какая-то мрачная, засасывающая темнота.

Кира остановилась прямо на пороге. Дверной косяк был шершавый, и в этот миг она поймала себя на том, что не хочет переступать через порог — как будто в комнате было что-то, что не стоило тревожить.

— Почему… почему тут так темно? — спросила она, с трудом находя голос.

— Окна маленькие, — ответил старший дружинник, глядя на потолок. — И… ну… стены… они как будто сами темнеют со временем.

— Сами? — переспросила Кира, не отводя взгляда от толстого бруса.

— Ну, не сами, конечно, — торопливо добавил он, — просто… — Он снова замялся, слова словно путались. — Просто так выходит.

Тут вмешался другой слуга, тот, что всё время смотрел в пол:

— Здесь… когда княжича оттуда выносили… факел уронили. Он тогда погас. Все говорят, что с тех пор свет… ну… хуже держится, не любит оставаться.