Княгиня из будущего

Кира замерла, на миг оторопев от этого вида: «Слишком много, слишком…» Воздух стал тяжелее, грудь сжалась — пахло железом и чем-то прелым. Повитуха у ног Олювы стиснула губы, вскинула подбородок, но пальцы её дрожали, когда она ловко, но торопливо нащупывала между ног что-то скользкое, выскальзывающее. Взгляд у неё стал резким, злым, как у зверя, загнанного в угол. Тишину снова разрезал хриплый голос:

— Тряпку! Ещё одну! Живей, — выкрикнула она, не оборачиваясь, и сразу другая девушка кинулась к свёртку, запнувшись о край котла.

Кира подалась вперёд, ладони всё ещё удерживали плечи Олювы, стараясь не замечать, как быстро растёт лужа на полу.

— Сколько уже так?

— Час, может, больше, — буркнула та. — То тише, то как сейчас. Крови много, да. Но дитя крупное. Не выберется просто так.

— У вас есть крапива сухая? Или кора дуба? — спросила Кира быстро.

— Что? — не поняла молодая.

— Травы, — пояснила Кира. — Которые в котле. Что там?

— Девясил, шиповник, зверобой… — начала перечислять повитуха. — Ещё что нашлось по дороге.

— Дуба нет? Крапивы?

— Дуб коры немного есть, — вмешалась та, что у очага. — В мешочке. Мы для отваров брали, для мужиков.

— Неси, — сказала Кира. — Сейчас.

Повитуха фыркнула, но пошла. Олюва, отдышавшись, прошипела.

— Ты, что задумала, а? Отравишь? Да? Чтоб… тебя одну он… держал?

Кира вздохнула.

— Я бы не пришла, если бы хотела, чтобы ты умерла. Сама подумай.

— Ты… меня не любишь, — выдавила Олюва. — Я вижу. Глазами.

— Я тебя и не должна любить, — спокойно ответила Кира. — Но я не хочу, чтобы твой ребёнок умер у меня на глазах. Этого я точно не выдержу.

Повитуха принесла мешочек, кинула Кире.

— Если знаешь, что делать — делай, — буркнула. — Только не мешай.

Кира разорвала рот мешочка, понюхала, кивнула.

— Ставь ещё воды, — сказала она. — Быстрее. И… — она взглянула на кровяные тряпки, — чистых тряпок ещё готовьте. И верёвку. Плотную, чистую.

— Зачем верёвка? — подозрительно спросила молодая.

— Перевяжем, — коротко ответила Кира. — Чтоб кровь лишняя не уходила.

— Она что, голову отсечь хочет? — пробормотала та.

— Пуповину, дурочка, — рявкнула старшая. — Делай, что говорят!

Кира пошла к очагу, насыпала горсть коры в кипяток, помешала деревянной ложкой. Голова гудела от криков Олювы. Внутри тоже что-то кричало: «Ты что делаешь? Ты её спасать идёшь? Ту, что забрала у тебя мужа? Что родит ему соперника твоему сыну?».

Она сжала зубы.

«Я не могу смотреть, как кто-то умирает вот так. Даже если…».

— Эй, — крикнула повитуха, — княгиня, не в ступор! Она опять орёт, как резаная!

Кира вернулась с ковшом.

— Это пока отвар, чтобы внутри не всё развалилось, — сказала она. — Остудим чуть. Держи её голову.

— Не буду пить! — Олюва резко дёрнулась, увидев ковш. — Не буду… ты… ты меня отравишь…

— Да сдохни тогда, — выдохнула одна из повитух, усталая до предела. — Тут все бегают, падают, а ей ещё выбирать. Пей, сказала! Или сама ухаживай за собой!

Кира села рядом, придержала голову Олювы.

— Слушай, — тихо сказала она, наклоняясь так, чтобы только она слышала. — Хочешь ты или нет, но сейчас только мы трое с тобой и с твоим ребёнком. Князя тут нет. Варягов тут нет. Есть только твоя матка, которая сейчас вывернется. Если ты чуть-чуть поможешь себе — будет шанс. Если нет — тебя просто унесут в снег. Всё.

Олюва смотрела на неё зло, но в этом взгляде на миг мелькнул страх, настоящий.

— Что там в ковше? — хрипло спросила она.

— Травы, чтобы кровь не бежала как река, — ответила Кира. — Я пила, когда сама… — она сглотнула, — когда мне было плохо.

— Ты выжила? — спросила Олюва, губы дернулись.

— Видишь.

Олюва закрыла глаза.

— Ладно. Дай. Только если умру — с собой заберу.

— Попробуй, — тихо сказала Кира.

Она поднесла ковш к губам Олювы. Та отпила, пролив половину на подбородок. Повитуха сразу приложила тряпку к её губам.

— Всё, хватит, — буркнула она. — Ей сейчас не пить — тянуть.

Схватка накатила снова. На этот раз тело Олювы вынесло звук, больше похожий на рычание.

— Тяни, тяни, — приговаривала старшая. — Вон уже головка показалась. Видишь? — она бросила взгляд на Киру. — Сильный будет. Как камень.

Крови меньше не стало, но в движениях повитух появилась собранность.

— Кира, иди сюда, — рявкнула старшая. — Вот сюда руку. Держи тряпку. Как скажу — жми.

Кира шагнула вперёд, обойдя повитух, не раздумывая — больше не существовало ни прошлых обид, ни тех слов, что были сказаны раньше. Только она, Олюва, тугой круг боли и крови. Всё остальное стерлось. Она стояла у самых ног, чувствуя липкую теплоту под босыми ступнями, слыша, как с каждым вдохом в груди саднит страх.

Между разведёнными коленями, сквозь грязные и наскоро подложенные ткани, вдруг мелькнуло что-то бледное — небольшое, словно рыба, вынырнувшая из глубины: скользкий, мокрый комочек, светлая кожа, алый отблеск крови. Кира едва успела разглядеть это пятно, как оно исчезло в тени, затерялось под руками повитухи, вновь заслонённое кровью и лохмотьями тряпок.

Всё внимание в шатре теперь было приковано к этому пятну, к скользящему движению между тканями и шершавыми пальцами, к тугому дыханию Олювы, к их общей, почти животной надежде, что всё закончится хоть чуть-чуть легче, чем начинается.

— Вдох… — зашипела старшая повитуха, — выдох. Не вопи, а тужься. Внизу дави, слышишь? Не горлом!

— Не могу… — выплюнула Олюва. — Болит… всё… вытащите уже его!

— Никто за тебя не вытащит, — резко сказала Кира. — Только ты.

— Заткнись! — рявкнула Олюва, и сразу же завыла.

Ещё одна схватка. На этот раз повитуха схватила ребёнка руками, Кира прижала тряпку там, где кровь шла потоком.

— Пошёл! — крикнула повитуха. — Ещё! Ещё! Давай, варяжка, не подведи!

Всё случилось будто внезапно: спина Олювы, только что выгнутая в судорожной схватке, внезапно осела, плечи вдавились в подушки, лицо стало тусклым, почти серым. Жилы на шее дрожали, дыхание сбилось, потом вовсе стихло — и в этот миг повитуха, нагнувшись, ловко, но с дрожью в руках, вынула из кровавого мрака что-то тяжёлое, скользкое. Её пальцы обхватили маленькое тело, ещё покрытое слизью, сжимая так, чтобы не уронить на пол.

Внутри шатра замерли все, будто само время остановилось. Даже огонь в очаге перестал потрескивать, только пар шёл от котла да капала кровь с тряпок. Несколько долгих секунд царила та самая тишина, когда никому не хватает воздуха: ни Олюве, ни Кире, ни тем, кто стоял у стен, прижимая ладони к груди.

Эта тишина была мучительной, как затянувшийся выдох — и никто не смел первым её нарушить.

— Он… — начала молодая, голос дрогнул.

— Молчать! — старшая перевернула новорождённого, резко хлопнула по спине.

Кира замерла, не выдыхая, не позволяя себе даже моргнуть. В ушах стоял гул, будто в самую глубину головы проникла тишина, и каждая секунда длилась бесконечно. Она ощущала, как у неё на спине стекает пот, а пальцы онемели, впиваясь в плечо Олювы. Всё внутри затихло в страшном ожидании.

Вдруг раздался тонкий, резкий звук — первый вопль, дрожащий, злой, отчаянный, как у дикого зверька, которого вынули из холода в жар. Крик разрезал тишину, ударил по нервам, заставил всех, кто был в шатре, вздрогнуть. Живой. Не просто звук — подтверждение того, ради чего все терпели, ждали, боялись.