Княгиня из будущего

Глава 65. Чужой наследник

Крик рассёк ночную тишину лагеря, словно остриё, высекая дрожь в чёрных палатках, сливаясь с порывами ледяного ветра.

Шатёр Олювы трясся, будто его сжимали гигантские невидимые ладони: холст дрожал на подпорках, скрипели верёвки, и сквозь ткань пробивались судорожные, рваные вопли — сиплые, с хрипотцой, на варяжском наречии, в котором угадывалась и боль, и отчаяние, и злость. Толпа мужчин, молодых и старых, кучковалась у входа, не решаясь приблизиться вплотную: каждый боялся не только крови, но и проклятия, висящего над этой ночью. Повитуха с плечами, как у старого солдата, седые косы стянуты узлом, стояла, расставив руки, будто готовая отбивать напор, и молчаливо буравила каждого взглядами — впустить могла только тех, кто нужен для дела.

Кира замерла рядом, едва дыша. Два шага до входа, но каждый казался пропастью. Она вцепилась пальцами в край полога, ткань под её руками натянулась, побелели костяшки, ногти врезались в ткань. Воздух вокруг был густым, пахло дымом, мокрой землёй, кислым потом и страхом.

Изнутри донеслось протяжное, животное рычание — будто зверь, загнанный в угол, звал на помощь или проклинал саму судьбу.

— А-а-а-а! Hel...! Helvete!

— Пустите, — тихо сказала Кира.

Повитуха скосила на неё тяжёлый взгляд.

— Некуда вам тут, княгиня. Тут и так людей хватает. Идите к своим.

— Там рожает жена князя, — сказала Кира ровно. — Я тоже жена князя.

— Жена-то жена, — буркнула повитуха. — Да только пользы от вас… вы в травах да в книгах. Тут кровь да кости, тут не книжки.

Внутри снова заорали, уже две голоса — Олюва и другая, молодая.

— Пустите, — повторила Кира чуть громче. — Я умею помогать. Я кровь видела не меньше вашего.

За спиной кто-то шепнул.

— Пусть идёт. Если что две головы лучше.

Повитуха сплюнула в сторону, отшатнула полог.

— Ладно. Только под ногами не путайтесь. И чтоб не пищать.

Кира шагнула внутрь, плотно притягивая за собой полог, и тут же в лицо ударило раскалённое дыхание палатки. Жара обжигала, влажный пот мгновенно выступил на лбу и в подмышках. Коптящая лучина низко нависала над входом, отбрасывая на стены причудливые, дёргающиеся тени, будто в шатре теснились не люди, а одержимые духи.

В глубине потрескивал очаг, багровые угли перебрасывали искры, освещая подвешенный над ними тяжёлый котёл. Туда клали травы, и с каждым новым вздохом в горле першило от пряного, резкого запаха — будто кто-то жёг полынь и острые семена. Поверх этого стоял удушливый дух пота, гари, крови и того особого, липкого страха, который висел над родами — страха потерять, страха не родить, страха увидеть мёртвого.

На низком ложе из старых овечьих шкур и рваных простыней лежала Олюва. Лицо блестело, словно намазанное жиром, волосы сбились в спутанные пряди, прилизались ко лбу, к вискам. Челюсти сжаты, так что скулы казались острыми, как лезвия, и вся она напряглась, выгнулась дугой, будто ждала удара. Ноги согнуты, ступни упёрты в край ложа, колени раскинуты — между ними темнело нечто живое, скользкое, залитое кровью, влажное в свете лучины.

Две повитухи склонились у её ног — их руки работали быстро, ловко, но движения были взволнованными, нервными. Одна поддерживала Олюву за бедро, другая вытирала ладонью лоб, нашёптывая что-то на ухо. Третья стояла у изголовья, торопливо разворачивала свёрток с чистыми тряпками, бросая в угол всё, что тут же покрывалось пятнами и становилось тяжёлым от крови.

— Va

— Воды ей! — выкрикнула одна повитуха. — Быстро!

Молодая девушка, не старше восемнадцати, рванула за ковшом, тот дрогнул в её руках, задел край котла, едва не опрокинув кипяток прямо на пол, — только брызги шлёпнулись на шкуру, подняв пар.

У неё тряслись пальцы, губы были прикушены, глаза расширены — она пыталась не смотреть на кровавую жижу у ног Олювы, а только на повитуху, которая глухо рявкнула:

— Осторожнее, живее, держи крепче.

Голос звучал хрипло, устало, но без злости — так лают, когда некогда объяснять.

Кира подошла ближе, едва не задевая ногой разбросанные тряпки. Воздух казался густым, липким, будто на вдохе попадал в горло тягучий дым. По ноге пробежал комок, то ли вода с пола, то ли кровь. На миг перед глазами всё поплыло: пятна на простынях, красные разводы на коже Олювы, бледные пальцы, цепляющиеся за всё, что под руку попадётся.

Всё внимание в шатре стянулось к низу ложа, к тому, что происходило между разведёнными коленями — всё было в движении, в тревожном шёпоте, в дрожащих руках.

— Что уже было? — спросила она тихо, глядя не на лица, а туда, где решается всё. — Воды отходили давно? Есть кровь сгустками?

Повитуха обернулась, зыркнула.

— Чего вы лезете? Вон… — она махнула рукой к голове Олювы. — Держите её, если хотите. Пусть не бьётся.

Олюва резко повернула голову, увидела Киру.

— Убери её! — прохрипела она, уже по-славянски, с варяжским акцентом, но вполне понятно. — Убери вон! Не хочу её! Пошла прочь!

Кира встретила этот взгляд спокойно.

— Я тебе не враг сейчас, — сказала она тихо. — Сейчас враг — кровь и слабость.

— Пошла! — Олюва попыталась дотянуться до неё рукой, но новую схватку поймало тело, и она выгнулась, завыла по-варяжски, слова уже смазались.

Повитуха рявкнула.

— Хватит! Будет вам тут ссориться! Княгиня, если пришли — помогайте. Нет — вон.

Кира кивнула.

— Давайте видеть, что к чему, — она подошла к Олюве с другого края, к её плечам, положила ладонь на горячий лоб. — Дыши. Как можешь. Вдох — выдох. Не держи всё внутрь, хуже будет.

— Не трогай меня… — прошипела Олюва, но отвернуться не смогла, тело снова сжало.

— Уже поздно выбирать, кто трогает, — спокойно сказала Кира. — Ты рожать хочешь живой или красивой?

Одна из повитух хмыкнула.

— Слова у вас странные, — пробормотала она. — Но дело говорит. Жён у князя много будет — а живая одна нужна.

Схватка налетела внезапно, как зимний шквал, — живот Олювы вздрогнул, натянулся, спина выгнулась в дугу, пятки врезались в постель. Она заорала, не удержавшись — крик был долгим, трескучим, словно кто-то выдавливал его изнутри раскалёнными руками. У Киры внутри будто что-то оборвалось — страх, сочувствие, старая боль, всё перемешалось в одно, но она не дрогнула.

Кира шагнула ближе, наклонилась, обхватила Олюву за плечи. Сквозь сорочку чувствовалось, как тело под ладонями дрожит, сжимается в попытке выдержать волну. Она стиснула пальцы крепче, вложила в них всю свою решимость, всё то спокойствие, на которое только была способна. Тяжесть её рук была устойчива, будто у корней дерева — держала Олюву, не давая сорваться, не давая утонуть в боли.

— Дыши, держись, — выдохнула Кира почти шёпотом, наклоняясь к самому уху, и слова растворились в гуле, в паре, в горячем, пропитанном страданием воздухе.

Вокруг мелькали руки, летели тряпки, капала кровь. Олюва скрипела зубами, выгибалась, но Кира не отпускала, удерживала, как якорь на самом дне разбушевавшегося моря.

— Тяни, тяни… — приговаривала старшая повитуха. — Ножками упирайся. Вот так. Не зажимайся.

Кровь лилась непрерывно, густая, вязкая, почти чёрная при этом свете. Она пропитывала старые тряпки, стекала по внутренней стороне бёдер Олювы, цеплялась за ноги, окрашивала каждый клочок ткани, до которого дотягивалась. Носки были мокрыми, пятна тянулись до самых щиколоток, в углу скапливались грязные свёртки, уже не пригодные ни к чему, кроме как выбросить за палатку.