Княгиня из будущего

Гул стих на миг. Боярин в шубе с рыжим мехом, до того прятавший глаза, поднял голову, подбородок у него подрагивал.

— Я… не говорил этого, княже… это… это люди, — пробормотал он неровно, пытаясь не встречаться взглядом с Владимиром. Лицо его стало напряжённым, щеки вспыхнули пятнами.

— Люди? — Владимир скривил губы в странной усмешке, в которой не было ни капли тепла. — Люди всегда болтают. Дай им сколько хочешь — всё мало будет. Пей давай. Я сказал, пей.

Он резко придвинул кувшин ближе, стекло звякнуло о дерево. Боярин потянулся, задел рукавом ручку, вылил мёд на рукав, но торопливо налил себе, неуклюже приложился к кубку, капли текли по бороде.

Кира сидела дальше, почти у самой стены, на жёсткой лавке, и вся была сжата внутрь себя. Она не пыталась притворяться весёлой или даже заинтересованной — смысла не было. Сегодня ей отведена роль тени, бесшумного фона, того, на кого не смотрят и не замечают вовсе.

Но чужие взгляды всё равно прилипали. Один боярин бросал косой, быстрый взгляд — словно прикидывал, что она здесь делает, оценивал, зачем она в этом зале. Другой, ещё моложе, дольше задерживал глаза на её руках, будто пытался угадать что-то важное по мелким движениям пальцев.

Каждый такой взгляд — острый, ледяной, будто тонкий нож в бок.

— Княгиня! — донёсся из-за стола пьяный голос, хриплый, срывающийся на фальцет. — А что… что ты всё молчишь? Ты ведь у нас… э… самая умная… ну… так говорят…

По лавкам разлился смех — жёсткий, царапающий, в нём не было веселья. Смех катился по лицам, как острые опилки: кто-то захохотал нарочито громко, кто-то посмотрел вниз, не улыбаясь.

Кира подняла голову, двигаясь медленно, будто тянула за собой тяжёлый мешок. Она смотрела прямо, не мигая, её лицо было ровным, даже каменным.

— Я слушаю, — спокойно произнесла она, голос дрогнул только в самом начале, но тут же стал твёрдым. — Так лучше слышно.

— О-о, — мужчина шумно вздохнул, ухмылка у него вышла нелепая. — Гляди, княже, она… она, выходит, за тобой следит.

Улыбка Владимира вспыхнула на лице неожиданно — слишком широкая, натянутая, будто растянули кожу. В груди у многих в этот момент что-то качнулось, пошёл холодок, хотя в зале было душно.

— Она за всеми следит, — громко сказал Владимир, специально не сводя глаз с пьяного. — И за тобой тоже. Если бы ты думал головой, а не пузом, давно бы это понял.

Смех разорвался сильнее, кто-то хлопнул по спине того, кто выкрикнул — тот едва не опрокинулся на стол, пробормотал что-то неразборчивое, вытирая рот рукавом.

Кира смотрела вниз, на кубок, который держала обеими руками. Она не делала ни глотка — просто вцепилась, чтобы пальцы не выдали дрожи. В отражении тусклого мёда плыл потолок, копоть, пятна света.

«Если бы хоть один понял… если бы догадался — всё кончено».

Вдалеке, почти у двери, два мужика спорили, надрываясь так, словно надеялись перекричать самих себя:

— Я ж тебе говорю, соль дорожает! — орал один, голос сорванный, будто кто-то царапал по камню.

— Да каждый год она дорожает, говорил я тебе! — перекрикивал второй, лицо у него распухло и покраснело от выпивки.

— Говорил, но ты в Полоцке не бывал ни разу, чтоб знать!

— А ты был?

— Нет, но мне рассказывали!

Перебранка звучала нарочно шумно, на показ, с какой-то показной яростью — Кира видела в этом их страх, распластанный по всей длинной лавке.

Владимир медленно поднялся, отставил кружку чуть в сторону, отчётливо ставя её на край стола.

— Ну! За мир между братьями! — сказал Владимир с той особой лёгкостью, когда каждое слово звучит почти как шутка, только слишком горькая, чтобы её не заметить.

— За мир! — гулко отозвались бояре, кто-то даже поднял кружку выше остальных, с силой стукнул по краю.

Владимир сделал крошечный, формальный глоток, губы почти не коснулись мёда. Остальные хлебнули с жадностью, каждый — как в последний раз.

Кира заметила, как он бросил короткий, острый взгляд в сторону двери. Он был внимателен — проверял, не открылась ли она, не скользнул ли кто-то наружу, не промелькнул ли тень. В этом взгляде читалось нетерпение, привычка к ловушкам, скрытый расчёт. «Всё ли готово? Есть ли лазейка, если вдруг — что?» Она знала его мысли без слов, эта немая тревога была ей знакома — слишком много раз она видела такое.

Боярин с бледными, почти белёсыми ресницами наклонился ближе, запах старой шерсти и прелого мёда потянулся от его плаща.

— Княгиня… — он выговаривал это медленно, будто пробовал на вкус, щурясь, как от яркого света. — Ты бы… улыбнулась хоть немного. Людям спокойней станет.

Кира повернула голову, взгляд у неё был долгий, неотрывный, как у человека, который привык долго ждать.

— А ты уверен, что людям нужно спокойней? — спросила она, и голос был ровный, с металлическим отливом. — Может, им важнее думать, что этот вечер самый обычный. Просто пир, просто вечер. Без чудес.

Он моргнул, глаза у него стали круглыми, будто он не ожидал такого ответа.

— Так ведь… ну да… обычный… — пробормотал он, смявшись, поникнув головой.

— Вот и хорошо, — тихо закончила Кира и снова посмотрела на стол, её пальцы сжали кубок чуть крепче.

С дальнего конца зала кто-то выкрикнул, голос споткнулся, сорвался:

— Княже! Скажи! Это правда, что варяги твои ушли? Говорят же, что ушли!

Вдруг все шумы в зале будто обрушились и сразу стихли. Тишина стала вязкой, звонкой, протянулась по всей длине лавок.

Владимир рассмеялся резко, чуть громче, чем нужно было — в этом смехе чувствовалась угроза, колючесть, от которой по спинам пробежал холодок.

— Куда ушли? В кабак, может? Или к девкам? — громко бросил Владимир, хлопнув ладонью по столу так, что миска подпрыгнула, а вино выплеснулось на скатерть. — Варяги мои всегда где-то шарятся. Им не сидится на месте ни минуты.

— Так… их нет? — пробормотал кто-то с другой стороны, неуверенно, словно боялся услышать ответ.

— Есть, — резко ответил Владимир, ткнув пальцем в сторону массивных дверей. — Все здесь. Просто не в этом зале. Ты, что, хочешь пересчитать их по головам? Иди. Я дам тебе свечу — считай до утра.

Послышался неровный смешок, кто-то хрипло захохотал. Смех прокатился по лавкам, но был в нём натянутый звук, тревожный — смеяться все будто бы были вынуждены, чтобы не слушать собственную тишину.

Кира наблюдала за Владимиром внимательно, остро, как зверь за охотником. Она видела, как легко он меняет маски — то играет дурака, то хозяина, то весельчака. Каждый жест у него был просчитан, каждое слово — щит. Казался беззаботным, сильным, чуждым любой тревоге.

Но плечи у него были чуть напряжённее обычного, почти не двигались. Челюсть сжата, мышцы дергались под кожей. Рука на кубке мёда выдавала напряжение, пальцы белели, сосуды выпирали.

За спиной у Кира шептались бояре, стараясь, чтобы их слова не долетели до чужих ушей:

— Что-то он сегодня… странный, — шептал один, приглушённо, чтобы не услышал сосед.

— Да нет… пьёт плохо, вот и всё, — с нажимом, будто хотел убедить и себя, и остальных, другой боярин.

— Видал, как на дверь смотрит?

— Все смотрят, когда пить нечего, — пробормотал третий, но голос его дрогнул.

Кира подалась вперёд, подбородком почти касаясь кубка, чтобы улавливать каждое слово.