Княгиня из будущего

Слуга тут же замолчал, опустил голову, плечи поникли, пальцы сцепились — руки мелко дрожали, будто от холода.

— Нет, — Кира произнесла спокойно, без тени сомнения, и это спокойствие давило сильнее любого крика. — Мы ничего не меняем. Ни в пиру, ни в тереме. Всё будет так, как всегда. Запомнили?

— Да, княгиня… — откликнулись слуги нестройно, почти шёпотом, их лица вытянулись, челюсти застыли, будто ожидали подвоха.

Тонкая ниточка напряжения протянулась по всей горнице — как невидимая струна, натянутая от одного взгляда к другому. Слуги теперь передвигались тише, будто каждый шаг их отдавался эхом в воздухе. Оглядывались украдкой — на неё, на дверь, на своих, и даже на стены, как будто сами доски могли их выдать.

Кира чувствовала это всей кожей: недоверие, лёгкий привкус страха и чужого шёпота, ползущего за спиной.

Она знала — стоит оступиться, неверно посмотреть в сторону подклети, всё, над чем она столько времени работала, рассыплется. Всё вылезет наружу, и уже не будет пути назад.

К ней, неуверенно ступая, приблизилась старая служанка, вся перекрученная от жизни, пальцы в узлах, лицо морщинистое, с прищуром.

— Княгиня… а пир… он долго будет? Мне бы у кормилицы спросить… оставаться ей… или… — голос дрожал, будто стучал по полу.

— Оставаться, — Кира ответила слишком резко, будто отсекая лишние мысли, и тут же поймала себя на этом.

Служанка вздрогнула, едва заметно отшатнулась.

Кира чуть смягчилась, дыхание её стало тише.

— Прости, — сказала она, стараясь не смотреть в глаза, — да, пусть остаётся. Пусть сидит в женской половине, там будет спокойнее.

Она помолчала, глядя мимо служанки, потом добавила, уже совсем тихо, но твёрдо:

— И никого туда не пускать. Слышишь? Никого.

Служанка закивала, зашептала что-то себе под нос, всё ещё дрожа, как от сквозняка.

— Даже дружинников? Если кто из них… ну, случайно… — прошептала она, чуть поднимая глаза.

— Особенно дружинников, — Кира сказала жёстко, не терпя возражений. — Отгони. Скажи, что это мой приказ.

Старуха быстро зашаркала к двери, кутаясь в платок, словно хотела спрятаться от лишних глаз.

Слуги переглянулись, тревожно, быстро. Один из них, с более твёрдым подбородком и прямой осанкой, шагнул к Кире, будто набираясь смелости перед бурей.

— Княгиня… скажи честно… что происходит? — голос слуги звучал глухо, будто он говорил не ей, а собственной тени. — У нас у всех… ощущение, будто… что-то… — Он сглотнул, не находя слов, и выдохнул, опустив голову. — Что-то нехорошее.

Кира смотрела на него долго, взгляд её был тяжёлый, выжидающий, будто она решала — стоит ли вообще отвечать. Тишина между ними стянулась в тонкую, вязкую нить.

— Ничего, — наконец сказала она, медленно, почти с упрёком, как мать, уставшая от детских страхов. — Ничего не происходит. Просто вы слишком много слушаете.

Кира подошла ближе, почти вплотную, и понизила голос до шёпота:

— И слишком много спрашиваете.

Он вздрогнул, торопливо кивнул, пятясь назад, глаза его метались, будто искали спасения в чужих лицах.

За дверью послышались шаги — тяжёлые, с уверенностью человека, знающего, что ему никто не запретит войти. Дружинники проходили мимо, громко смеялись, но в их смехе слышалась надломленность, будто они смеялись назло страху, который сам же и поджидал их за порогом. Смех пробежал по горнице, как сквозняк, и угас, оставив после себя только дрожащую тишину.

Слуги зашевелились, настороженные, готовые в любую минуту исчезнуть или спрятаться — они озирались на дверь, словно опасаясь быть застигнутыми врасплох.

Кира, не глядя на них, подняла кувшин, аккуратно поставила его на место, подровняла край полотенца на столе.

— Так, — голос её прозвучал резче, чем обычно, и сразу же наполнил горницу новым порядком. — Сейчас все — на кухню. Принесите мясо, рыбу, квас. Всё как всегда, ни раньше, ни позже. Если кто спросит — пир как пир. Ничего нового.

— Да, княгиня! — Слуги хором, почти облегчённо, бросились к дверям, наперебой проталкиваясь к выходу.

Шорох шагов, тяжёлый топот, хлопки дверей множились, казалось, стены содрогались от людской суеты. Долгое эхо уходило куда-то вверх, в бревенчатые перекрытия.

Кира осталась одна, её силуэт чуть дрожал в полосе света от окна. В горнице снова стало тесно от воздуха, пропитанного дымом и тревогой.

Она подошла к дверце подклети медленно, не спеша. Склонилась, осторожно проверила рукой — не сдвинулся ли коврик, не видна ли царапина на полу, не выдала ли её спешка себя раньше времени. Всё было на месте, ровно, как и должно.

«День начался. Вечером — побег».

В проёме двери вдруг показался ещё один слуга — усталый, с обветренным лицом, руки красные, иссечённые паром и солью, пахнущий кухонным дымом.

— Княгиня… князь велел сказать… пир к полудню оставить как есть, — слуга говорил быстро, торопливо хватая воздух, будто боялся забыть хоть слово. — Он сам… сам потом посмотрит, — добавил он, переминаясь с ноги на ногу, глаза бегали по полу.

Он помедлил, словно не решаясь сказать лишнего, потом всё-таки выдохнул, почти шёпотом:

— Он сказал, чтоб ты не тревожилась.

Кира едва заметно вздохнула, плечи опустились, будто груз стал тяжелее, но лицо осталось спокойным.

— Хорошо. Передай ему, что я занимаюсь делом, — ответила она, сухо, без лишних слов, и взгляд её был прямой, тяжёлый.

Слуга кивнул, развернулся и быстро ушёл, почти выбежал из горницы, оставив после себя только холодок и еле слышный запах дыма с кухни.

Кира закрыла глаза, на мгновение позволила себе опереться спиной о стену. Внутри всё сжалось, мысли спутались, но в этой короткой паузе не было ни слабости, ни растерянности — только тяжёлая усталость, которую нельзя показать никому.

«Это всё — игра. Но ставки тут не кубки, не блюда, не мясо. Тут ставки — жизнь».

Она выдохнула — медленно, так, как будто выдыхала вместе с воздухом весь страх.

Открыв глаза, Кира вновь стала прежней: княгиня, хозяйка пира, прямая, невозмутимая. Каждый жест её был точен, взгляд твёрд, и в этом спокойствии читалась уверенность, которая держала всю горницу, как держат натянутую нить: нельзя, чтобы что-то дрогнуло, нельзя дать слабину.

Ей оставалось только держать эту маску до самого вечера.

Зал гудел, словно в нём копилось электричество, и оно должно было прорваться сквозь потолок. Воздух стоял мутный, пропитанный острой, жирной вонью жареного кабана и горячего мёда, с примесью сырого меха и кисловатой влаги. Горло саднило от этой смеси, как будто кто-то насыпал внутрь песка. Светильники чадили, копоть расползалась по бревенчатым стенам, а тени ползали по лицам гостей, вытягивая черты, придавая каждому звериное, хищное выражение.

Владимир сидел во главе стола, на тяжёлом, резном кресле, упираясь локтем в доски. Кружку он держал привычно, будто бы невзначай, но почти не пил. Он подносил её к губам лишь тогда, когда замечал взгляды — тогда делал короткий глоток, морщился чуть, а затем медленно опускал кружку, а остатки незаметно выливал в солому, что валялась под столом слежавшимися комьями.

— Так, ну! — неожиданно он грохнул кулаком по столешнице, деревянные миски подпрыгнули. — Кто там говорил, что мой буланый хромает? Поднимись, повтори! Я хочу услышать сам!