Княгиня из будущего

Часть 4. Братья. Глава 47. Наследники черепа

Свет в светлице был скудным — зимнее солнце с трудом пробивалось сквозь мутную слюду оконца, чертя по полу длинные, холодные полосы, словно размечая границы между днём и ночью. У очага тихо потрескивали угли, багряные искры лениво вспыхивали и тухли, тепло от них едва касалось подошв, не в силах прогнать ту особую настороженность, что вилась под потолком и висела в каждом углу.

Кира сидела на широкой лавке у стены, держала Братислава на руках. Мальчик спал, уткнувшись подбородком ей в ворот, губы его слабо шевелились, будто даже во сне он не отпускает материнскую грудь. Воздух был густой, чуть сладковатый от молока, с примесью дыма и шерсти; под всей этой домашней теплотой таилась тревога — такая, какая бывает только перед бурей, когда всё кажется спокойным, а внутри подступает немой страх.

Дверь скрипнула, впуская на мгновение тонкую полоску холода. Владимир вошёл быстро, не оглядываясь по сторонам, будто не желая замечать деталей. На нём была тяжёлая дорожная шуба, по подолу которой виднелись пятна свежей грязи, снег и песок. Он остановился, задержал взгляд на Кире и ребёнке, потом закрыл дверь за собой, снял перчатки — бросил их прямо на стол, как ненужную вещь.

— Спит? — спросил он тихо, голос был глухой, севший от долгой дороги.

— Спит. Только уснул, — отозвалась Кира, не поднимая глаз.

Владимир подошёл ближе, оперся на край лавки, несколько секунд просто смотрел на сына, затем протянул руку, осторожно коснулся его головы, будто проверяя, живой ли, тёплый ли.

— Я не разбудил? — спросил он, и на этот раз в голосе прозвучала едва уловимая забота.

— Нет, — коротко ответила Кира.

Он сел рядом, тяжело, положил перчатки на колени, ладонями накрыл их, будто не знал, куда девать руки. Плечи его начали медленно опускаться, но глаза оставались насторожёнными, цепкими — такими бывают глаза у тех, кто не верит в тишину, кто слышит сквозь стены чужие шаги.

— Я слышала. Люди шепчутся у ворот. Уже знают, — сказала Кира, смотря куда-то мимо него, будто слушая не его, а свой внутренний голос.

— Пусть знают. Лучше страх, чем слухи, — отозвался Владимир спокойно, но в словах его сквозила жесткая усталость.

Кира подняла на него глаза. Во взгляде её было что-то новое: ни страх, ни покорность, ни усталое примирение, а тихое ожидание неизбежного, то чувство, когда уже не надеешься, но всё равно держишься, не отводишь взгляда.

— Что теперь? — тихо спросила Кира, не отрывая руки от спины сына.

Владимир выдохнул, коротко, почти с усмешкой — в этом выдохе слышалась ирония усталого человека, который уже не удивляется ни беде, ни страху.

— Теперь живём, будто уже война, — сказал он, взгляд скользнул по комнате, задержался на оконце, где тусклый свет разбивался о сквозняк.

— А… она? — Кира спросила не сразу, словно боялась назвать войну прямо, будто слово само способно её приблизить.

— Она, — подтвердил Владимир, в голосе не было ни сомнения, ни надежды. — Ярополк не остановится.

Кира кивнула. Её пальцы мягко провели по спинке Братислава, он чуть вздрогнул, во сне всё ещё крепко уткнувшись в её шею. Пальцы у Киры дрожали — едва заметно, будто только она сама это ощущала.

— Я думала, хоть месяц дадут, — проговорила она, и голос был глухой, почти безнадежный.

— Не дадут, — Владимир покачал головой. — Я не дам им первым шагнуть.

Кира подняла на него взгляд — в глазах стояла усталость, но упрямства стало только больше.

— Ты уже решил?

— Да, — сказал Владимир, не отводя взгляда.

— И всё?

— Всё.

В комнате воцарилось молчание, только Братислав во сне вдруг тихо чихнул, и Кира аккуратно поправила на нём одеяльце, пригладила взлохмаченные волосы у виска, будто пыталась найти хоть что-то твёрдое в зыбком мире, чтобы удержаться.

Владимир смотрел на неё — взгляд стал мягче, но внезапно он произнёс спокойно, даже глухо:

— Я пришёл не спорить.

— Тогда зачем? — Кира подняла голову, в голосе зазвенела усталость, но в глазах промелькнула острая тревога.

— Приказать.

Она медленно распрямилась, лицо стало острым, черты напряжёнными, и Кира посмотрела на него уже иначе — как человек, который готов услышать самое трудное.

— Кому — мне? — спросила она с сомнением, будто надеялась, что ошиблась.

— Тебе, — коротко ответил Владимир.

— Слушаю, — сказала Кира, выпрямившись, и в голосе прозвучала сдержанная готовность.

Владимир вдохнул, будто вбирал в себя всю тяжесть предстоящих слов.

— Отныне сын не выходит из терема без стражи.

Кира моргнула, лицо её напряглось, губы чуть дрогнули.

— Что?

— Слышала, — повторил он, не повышая голоса.

— Ты… ты серьёзно? Он же ребёнок, — в голосе Киры появилось удивление, за которым таилась тревога.

— Тем более, — Владимир смотрел прямо, ни на миг не отвёл взгляда.

— Но кто на него пойдёт? Сейчас? — Кира пыталась возразить, будто хваталась за последнюю возможность.

— Не думай, что враги ждут, пока он вырастет. Двое у двери. Двое у окна. Двое у колыбели.

Голос его был ровным, без крика и злости, но от этой спокойной решимости по коже пробежал холод.

— Даже ночью? — спросила Кира, не веря.

— Даже ночью.

— Это… это слишком, — проговорила она, голос стал глуше, будто в ней что-то ломалось.

— Нет. Это нужно.

Кира резко отвернулась к огню, пальцы вцепились в одеяльце на Братиславе так, что побелели костяшки.

— Ты понимаешь, что я не смогу жить вот так? В запертой клетке, — тихо бросила она, не оборачиваясь.

— Я не про тебя. Я про него, — ответил Владимир, слова его были твёрдыми, отчётливыми.

— А он без меня не живёт.

— Значит, и ты не выходишь.

Кира резко повернулась, глаза её загорелись, в них полыхнула жгучая смесь обиды и гнева.

— Ты запираешь нас? — Кира смотрела прямо, в голосе дрожало возмущение, сдерживаемое только усталостью.

— Я защищаю, — ответил Владимир твёрдо, не отводя взгляда.

— Ты всегда так это называешь, — усмехнулась Кира, но в этой усмешке не было ни капли веселья.

Владимир наклонился вперёд, его голос стал ниже, жёстче, словно каждое слово вырубалось из камня.

— Я не позволю, чтобы с ним случилось то, что со мной. Чтобы потом ему рассказывали, чьим сыном он был. Он не будет «ничьим».

Кира молчала, дышала тяжело, будто воздух стал гуще.

— Я поставлю людей. Проверенных. Без лишних языков, — бросил Владимир.

— Сколько «проверенных» уже предавали тебя, Владимир? — тихо спросила Кира, голос её был усталым, но в нём прозвучал вызов.

— Эти не предадут.

— Ты так говоришь каждый раз.

— Потому что другого выхода нет, — голос Владимира стал ещё суше, он будто сжал кулак внутри себя.

Кира повернулась к нему, во взгляде её читалась глубокая усталость.

— Сколько им лет?

— Кому?

— Твоим стражам.

— Разные.

— Молодые?

Он нахмурился, брови сдвинулись на переносице.

— Что ты хочешь сказать?

— Молодые мечтают о подвигах. А подвиг — это всегда кровь.

— Я выберу тех, кто молчит. Не тех, кто мечтает.

— Молчание — не гарантия, — ответила Кира спокойно, но твёрдо.