Страница 189 из 475
— Довольно, — сказал Владимир, голос его взвился над шумом, и в горнице тут же стало тише, словно кто‑то одним движением задушил свечу.
— Слушайте меня, — он обвёл мужей взглядом, не спеша, холодно, глаза его были ледяными, как зимний Волхов. — Кто сейчас начнёт бегать с языком — тому язык и вырву. Кто начнёт торговаться, кому к кому лечь — того к стене поставлю. Я не шучу.
— Князь, да что ты… — начал кто‑то, но Владимир перебил, не давая ни малейшего простора для спора:
— Я сказал: слушайте.
Он вдохнул, заметно, шумно, грудь его поднялась. Затем выдохнул, бросил в зал:
— Отец умер. Это правда. Киев у Ярополка. Олег у древлян. Дальше будет война, хотите вы или нет. У Новгорода будет выбор: или со мной, или под кем-то. Под кем-то — это значит, вас завтра поставят на колени и будут решать, кому сколько серебра, кому сколько земли, кому сколько свободы.
— А если с тобой? — спросил боярин, осторожно, голос его едва не дрожал.
— Тогда будет тяжело, — ответил Владимир твёрдо, как присягу, — но вы будете стоять.
Наступила короткая, густая пауза. Никто не решился заговорить первым, тишина затягивалась, словно дыра во дворе. Только спустя мгновение купец, всегда громогласный и весёлый, произнёс негромко, почти шёпотом:
— Ты уверен, что сможешь?
Владимир резко шагнул к нему, глядя в упор:
— Я не уверен ни в чём. Я уверен только, что если я сейчас сяду и начну «думать», меня сожрут.
В зале кто‑то нервно хмыкнул, другой опустил глаза, кто‑то перестал грызть хлеб.
— И ещё, — добавил Владимир, не повышая голоса, но в каждом слове была твёрдость камня. — Сегодня никто не пьёт до потери головы. Ясно?
— Это как… На пиру не пить? — буркнул варяг, в его голосе звучало недоверие, даже насмешка.
— Я сказал: никто, — повторил Владимир, и в голосе его была ледяная твёрдость. — Надо будет — я вас сам поить буду, по глотку, как детей.
Его слова вызвали короткий, злой смешок — не весёлый, а нервный, словно кто‑то пытался рассмеяться назло себе.
Кира почувствовала, как всё внутри у неё застыло. Не паника, не истерика, а холодная, режущая ясность: передышка кончилась. Теперь любая ошибка обернётся бедой не только для неё, но и для всех, кто здесь. Всё, что было до этого — разговоры, страхи, споры, — теперь оказалось позади.
Владимир снова посмотрел в её сторону — уже не спрашивал, не искал поддержки, а будто ставил её рядом с собой, на одну невидимую черту, даже если она стояла в тени, подальше от всех.
— Гонца накормить. И позовите ко мне воевод. Сейчас, — бросил он слуге, и голос его не терпел возражений.
— Прямо сейчас? — переспросил слуга, удивление выдало его с головой.
— Прямо сейчас, — повторил Владимир, и в его интонации было столько власти, что никто больше не посмел и рта открыть.
Кира медленно выдохнула, отступила к стене, чтобы не попасть под горячую руку в наступающей суете. Она знала: через час Владимир будет говорить о ладьях, о серебре, о людях, о клятвах. Обсуждать, как выстоять, сколько кому даст, кого за что спросит. И, рано или поздно, в этом разговоре всплывёт легенда о чаше — и тогда он обязательно сорвётся, потому что это была не просто смерть, а унижение, которое будут пересказывать многие зимы.
У двери уже стучали сапоги, шум в горнице изменился: теперь это был не пир и не торг, а преддверие битвы, тревожный, резкий. Всё дышало напряжением, и каждый шаг, каждое слово становилось весомее.