Княгиня из будущего

Глава 38. Тень над животом

Утро наступило незаметно, растворяя остатки ночи медленно, будто нехотя. Тишина в светлице держалась вязкая, плотная — не та, что бывает после доброго сна, а тревожная, будто сама комната прислушивалась к шагам за стеной. Свет был холодным и тусклым; первые лучи, пробиваясь сквозь узкие оконца, ложились на пыльный пол, на пучки сушёных трав под самым потолком, на полотенца с красной вышивкой вдоль стен. Всё вокруг казалось застывшим, словно утро опасалось потревожить этот хрупкий покой.

Кира стояла у окна, придерживая одной рукой край подола, а другой подпирав локоть, — поза невольная, напряжённая, будто сама не знала, чего ждёт. За дверью слышалось осторожное шуршание: кто‑то переставлял ведро, другой снимал с полки тяжёлый кувшин, и этот обыденный звук в тишине становился почти зловещим, как дыхание чужого.

Потом раздался шёпот — осторожный, глухой, будто те, кто стоял по ту сторону двери, боялись не только разбудить хозяев, но и сами услышать что‑то лишнее в своих собственных словах.

— …всё не понесёт, — прозвучало глухо, женский голос. — Тонкая она. Князь-то силён, а она…

— Помолчи ты, — ответил другой, старший, сиплый голлс. — Стены слышат.

— Да что стены. Все знают. У прошлой тоже живот не держался, — младшая понизила голос, но не до конца. — Говорят, от сглаза. Или от того, что чужая. Не наша.

Пауза повисла густо, как утренний туман над рекой. За стеной коротко, неровно скрипнула дверь соседней комнаты — этот звук отозвался в груди, как чужой, тревожный. Затем снова послышался тот же осторожный, чуть растерянный шёпот, в котором угадывались страх и нетерпение; будто кто-то всё ещё медлил с решением, выбирая — войти или подождать, сказать или промолчать.

Вся светлица будто замерла в этом ожидании, и даже травы под потолком не шелохнулись, а полосы холодного света застыли на полотенцах, словно не желая скользить дальше по комнате.

— Робичья кровь… слабая она. Род не удержит.

Кира не обернулась к двери, стояла всё так же, будто вырезанная из воздуха. Только пальцы, сжимающие подол, стали бледными, суставы выступили резче, словно вся напряжённость утра сосредоточилась в этом простом, привычном движении.

Она долго стояла, не двигаясь, позволяя тишине заполнить всю комнату, пока шаги за стеной не стихли, растворяясь где-то вдалеке. Только тогда Кира выдохнула, голос прозвучал едва слышно — коротко, будто не к другим, а самой себе:

— Марта!

Девушка с веретеном, что сидела у печи, вздрогнула — тонкие плечи дрогнули, пряди волос упали на лоб. Она вскочила резко, с той поспешностью, в которой слышались и испуг, и желание сразу угодить, и, может быть, надежда, что всё — обычное, сегодняшнее утро.

— Да, княгиня?

— Кто это там за дверью шепчется?

— Да никто, — Марта замялась. — Девки, может. Половники.

— Я не про “может”. Я спрашиваю — кто.

— Я слышала, может, Акулина и Настёна, княгиня. Они воду носили.

— Зови Акулину.

Марта метнулась к двери. За ней — приглушённое шуршание, потом нерешительные шаги. Вошла женщина лет тридцати с чем-то в руках — вроде тряпки или щипцов, чтобы не пустыми.

— Княгиня звала?

— Звала.

Акулина остановилась у порога, глядя вниз.

— Что говорили? — спросила Кира.

— Да ничего, княгиня, — сразу, быстро, слишком поспешно. — Про воду только.

— Про воду? — Кира повернулась. — А про то, что “не понесу” — это тоже про воду?

Акулина опустила глаза.

— Я ж… я не со зла. Так, слово сорвалось.

— А про “робичью кровь”?

— Я не… я не хотела…

— Хотела, — голос Киры остался ровным. — Ты же не глупая. Ты знала, что я услышу.

— Нет, княгиня, — Акулина подняла руки. — Перуном клянусь, не думала! Люди ведь говорят, я повторила.

— Люди говорят. А ты — передаёшь?

— Не знала, что грех.

— Не знала, — повторила Кира и посмотрела прямо. — Значит, теперь знаешь.

Акулина сглотнула, потом тихо сказала.

— Простите, княгиня. Я ж за вас переживаю. Не хотела худого.

Кира не ответила сразу. Только смотрела — спокойно, но долго, пока та не опустила взгляд ещё ниже.

— Ладно, — сказала Кира наконец. — Иди. Только, если ещё раз услышишь, как “люди говорят”, — не повторяй. Лучше забудь.

Акулина кивнула, пятясь, вышла. Марта стояла у печи, не поднимая глаз.

— И ты слышала?

— Слышала.

— Почему молчала?

— Боялась.

— Кого?

— Всех.

Кира медленно отвернулась к окну, будто спасаясь от взгляда, от тяжести чужого присутствия. За мутным стеклом Волхов растянулся широкой серой лентой — вода блестела пятнами, как олово, холодная и почти безжизненная. Лёд у самой пристани ломался, медленно, с глухим скрежетом, и большие тёмные глыбы, рваные, неуклюжие, уходили вниз по течению, сталкивались, крутились на месте, исчезали за изгибом берега.

В этом зыбком движении, в тусклом весеннем свете чувствовалось и облегчение, и тревога — как будто сама река не знала, стоит ли радоваться свободе, или бояться того, что скрывается под ледяной водой.

— Ты тоже думаешь, что не понесу? — тихо спросила она.

Марта испуганно подняла голову.

— Нет! Что вы!

— Лгать мне не нужно.

— Я не думаю, княгиня. Я просто… — она запнулась, — я просто вижу, вы бледная. Устаёте.

— Устаю, — сказала Кира. — Потому что работаю. А не потому что “тонкая”.

Марта кивнула, но взгляд опустила снова. Кира подошла ближе к окну.

— Сколько у нас тут женщин в доме?

— Семь, княгиня. Восемь — с Варварой, что у колыбели.

— И все уже знают, да?

— Наверное…

— А кто пустил слух первый?

Марта замялась.

— Говорят, с кухни пошло.

— Кухня. Там старшая кто?

— Пелагея.

— Пелагея, — повторила Кира. — Та, что у Малуши служила раньше?

Марта кивнула.

— Вот и всё ясно.

Она не повышала голоса, но тон был такой, что Марта вздрогнула.

— Скажешь ей: я не гневаюсь. Но если ещё раз слово про меня выйдет из кухни — я пошлю в дружину. Пусть там попробует языком трепать.

Марта кивнула.

— И никому не говори, что я велела, — добавила Кира. — Пусть сами догадаются.

Марта кивнула ещё раз, быстро, почти испуганно, и поспешила к двери. Её шаги затихли сразу за порогом, оставив за собой только лёгкий вздох сквозняка.

В светлице воцарилась та самая тишина, в которой слышно всё — даже то, что обычно не замечаешь. В углу коротко звякнуло веретено о пол, затем кто‑то, не подавая голоса, осторожно поднял его и снова сел на своё место. Звук был одинокий, упрямый, как шёпот прощания.

Кира подошла к лавке и медленно опустилась, не спеша, будто боялась потревожить себя саму. Ладонь легла на живот — привычно, автоматически, словно этот жест был старше всех её решений. Под тонкой тканью — пусто, плоско, и тело словно само решило не помнить больше, не ждать, не держаться за то, что ушло.

За стеной прошли чьи-то шаги — осторожные, неспешные. Дверь скрипнула, еле слышно, и снова послышался тот же шёпот, теперь ещё тише, осторожнее, но всё равно различимый в вязкой тишине светлицы, где каждый звук казался большим, чем есть на самом деле.