Княгиня из будущего

— Я не буду… — внезапно сказал он. — Без твоего разрешения не трону.

Кира кивнула.

— Я знаю.

— Ты знаешь, но я всё равно скажу. Потому что мне важно, чтобы ты это слышала.

Кира на секунду закрыла глаза.

— Я слышу.

Он лёг рядом с лавкой, не на неё — на шкуру у очага, близко, чтобы тепло доставало, и положил голову ей на колени, как раньше, но уже спокойно, без нервных движений.

— Скажи ещё раз, — попросил он, очень тихо. — Про «сын рабыни».

Кира вздохнула и повторила медленно, чтобы он запомнил:

— Когда скажут, не бросайся. Скажи: «Да, я сын рабыни». Пауза. Если полезут дальше, добавь: «И моя мать была лучше, чем ваши из благородных родов».

Он хмыкнул, и в этом звуке впервые за долгое время было что-то живое.

— Они меня убьют глазами.

— Пусть. Глаза — не нож.

— А нож — это нож.

— Поэтому и не кричи. Говори спокойно. Они не любят спокойствие. Оно их злит сильнее.

Владимир пробормотал, словно для себя, повторяя:

— «Да, я сын рабыни»… «Моя мать была лучше»… — и замолчал, будто представил их лица.

Кира, не глядя на вошедшего, снова взялась за прялку — пальцы сжали тёплое, гладкое дерево, и нить тут же пошла ровно, ложась на веретено послушно, почти сама собой. Звук вращения был тихим, размеренным, и в этом бесконечном повторе было что‑то успокаивающее, как дыхание или слабый шум воды за стеной.

Прошло несколько минут. В комнате царила тягучая, полусонная тишина, только очаг потрескивал, да за стеной едва слышно шумела река.

Владимир, тяжело опустившись на лавку, притих, голова его склонилась, плечи обмякли. Лишь спустя время он, всё ещё сонный, едва разлепив губы, сказал:

— Ты меня держишь.

— Держу.

— Не отпускай.

— Не отпущу.

Его дыхание постепенно стало тяжёлым, ровным — сначала он всё ещё ворочался, разминая плечи, будто не мог найти себе места даже в тепле очага, но вскоре затих. Теперь только время от времени слышался короткий, почти детский вздох, да шорох, когда он менял позу, подминая под себя край овечьей шкуры.

Кира продолжала смотреть на угли, в которых ещё теплится последний отсвет дня, слушала глухой плеск воды за окном — Волхов вздыхал, стучался в берег короткими волнами. В дальней части дома иногда скрипела половица, кто-то, должно быть, шагал в темноте, или просто дом напоминал о себе, дышал ночной усталостью.

В голове у Киры не было больших, громких мыслей, не рождались ни слова о судьбе, ни слова о страхе. Она просто отмечала: он здесь, живой, дыхание его ровное; он не ушёл в княжескую злость, не спрятался за высокими словами, а лёг рядом, так, как ложатся только перед теми, кому по‑настоящему доверяют, перед теми, кого любят.

Она пряла ещё немного, медленно, будто давая себе время. Когда лён закончился, Кира осторожно, стараясь не скрипнуть, положила клубок в ларец, закрыла крышку обеими руками, чтобы не разбудить его случайным звуком.

Так она и сидела у очага, в сумраке, пока угли не потускнели, почти не стали чёрными — только слабое тепло осталось в камнях, только слабый, едва уловимый свет.