Княгиня из будущего

Глава 35. Ткань из слухов и трав

В светлице стояла тёплая, душная мгла, будто сам воздух медленно тлел в полутьме между закопчёнными стенами. Запах мёда, томно-тягучий, мешался с густым, резким духом сушёных трав — ромашки, мяты, зверобоя; их тени висели на толстых нитях под самым потолком, спускаясь вниз едва заметной дымкой. Лёгкое движение, едва различимое в полумраке: Кира склонилась над тяжёлой ступой, глубоко вдавленной в доски лавки у стены, и старательно, будто в молитве, растирала корень девясила — сухой, жёсткий, с горьковатым запахом, который ещё больше сгущал пряный воздух светлицы.

По другую сторону лавки, вдоль стены, сидели девушки; их лица были почти скрыты в тени, а руки слаженно и неумолимо двигались, вытягивая ровную, тугую нить из бесконечной пасмы. Шуршание веретён рождало странную, убаюкивающую мелодию — на этом фоне молчание становилось почти тяжёлым, как густой воск, затёкший в угол.

Дверь светлицы вдруг дрогнула, как будто осторожно испуганный ветер коснулся её; створка чуть приоткрылась, впуская узкую полоску дневного света. В проёме показалась полная женщина — плотная, с грузным станом, кутающаяся в потёртый тёплый платок, который закрыл её подбородок почти до глаз. Лицо её было болезненно-бледным; глаза казались налитыми — красные, с мутным блеском, будто после долгой, утомительной ночи. Под ними залегли синеватые тени, и эта усталость, не спрятанная ни платком, ни тугим узлом на затылке, делала всю её фигуру медлительной, грузной и чем-то трогательно беззащитной.

— Можно ли войти? — спросила она осторожно.

— Можно, — ответила Кира, не поднимая головы от работы. — Садись, пожалуйста.

Женщина присела на лавку осторожно, сложив руки на коленях.

— Ты являешься женой посадника? — спросила она.

— Да, я княгиня, — подтвердила Кира.

— Как тебя зовут? — продолжила женщина.

— Меня зовут Кира, — ответила та. — А тебя как зовут?

— Меня зовут Домна, — сказала женщина.

— Что тебя беспокоит? — спросила Кира.

— Боль внизу живота, — ответила Домна, смутившись. — Тянет так, словно там лежит камень, и иногда боль настолько сильна, что я не могу выпрямиться.

Кира вытерла руки полотенцем и подошла ближе к женщине.

— Как давно начались эти боли? — спросила она.

— Примерно неделю, а может быть, и дольше, — ответила Домна. — Я уже перестала считать дни.

— Была ли у тебя лихорадка? — уточнила Кира.

— Нет, лихорадки не было, только слабость, — сказала Домна.

— Были ли у тебя недавно роды?

— Нет, уже прошёл год с тех пор, как я рожала, — ответила женщина.

Кира кивнула, задумавшись.

— Когда боль усиливается — после еды или перед ней? — спросила она.

— После еды, — ответила Домна. — Особенно если я ем мясо.

— Твой муж любит мясо?

— Очень любит, — подтвердила Домна. — Он не может прожить без мяса ни дня, а я потом лежу, словно меня избили.

— Сало ты тоже ешь? — продолжила Кира.

— Как же не есть, — виновато усмехнулась Домна. — У нас даже хлеб с салом подают, и кашу тоже.

Кира взяла горсть трав из корзины, растирала их между ладонями и вдохнула аромат.

— Это зверобой и мята, — сказала она. — Заваривай их и пей по утрам, пока отвар тёплый, но не заливай кипятком.

— Благодарю тебя, княгиня, — сказала Домна, но замялась. — Говорят, ты умеешь останавливать кровь?

— Да, я могу остановить кровь, если знаю, откуда она течёт, — ответила Кира.

Домна перекрестилась, словно в благодарность.

— Это хорошо, — сказала она. — У нас тут одна девушка…

— Об этом поговорим позже, — прервала её Кира, подавая маленький мешочек. — Выпей этот отвар и передай мужу, чтобы он меньше пил вина.

— Он не пьёт, — возразила Домна.

— Значит, скрывает, — сказала Кира.

Домна опустила глаза, словно признавая правоту.

— Откуда ты это знаешь?

— Оттуда же, откуда знаю про мясо, — ответила Кира. — Я видела таких людей.

Домна хмыкнула, словно соглашаясь.

— Ты странная, княгиня, — сказала она. — Не похожа на других. Те молятся, а ты нюхаешь травы, будто разговариваешь с ними.

— С людьми разговаривать сложнее, чем с травами, — ответила Кира.

— Это правда, — вздохнула Домна. — Особенно с моим мужем. Ему всё торги да долги.

Кира подняла взгляд, внимательно посмотрев на женщину.

— Сколько у него долгов?

— Я точно не знаю, — ответила Домна. — Он не рассказывает. Но я вижу, что он злой ходит, ночью встаёт и копается в счётах.

— Это варяги?

— Нет, не варяги, а наши, купцы, — ответила Домна. — Один из них высокий, рыжий, всегда с кольцом на пальце.

Кира на мгновение задержала дыхание.

— Не Добрыня ли это?

— Нет, этот моложе, — ответила Домна. — Улыбается, как кошка.

— Ты не помнишь его имени?

— Кажется, Якун или Ярец, — ответила Домна.

Кира кивнула, запоминая.

— Если он придёт снова, не открывай ему дверь, — сказала она. — Скажи, что твой муж в пути.

— А если он силой полезет? — спросила Домна с тревогой.

— Тогда позови меня, — ответила Кира.

Домна растерялась, глядя на неё.

— Ты действительно придёшь? — спросила она.

— Я приду, — подтвердила Кира.

Женщина опустила глаза, словно не веря.

— Спасибо тебе, — сказала она и добавила тише. — Говорят, княгиня из Киева гордая и не слушает простых людей, но ты другая.

— Не верь всему, что говорят, — ответила Кира.

— Всё равно я расскажу другим, — сказала Домна. — Пусть знают, что ты лечишь.

Кира кивнула, но предупредила:

— Только не говори всем подряд. Пусть сначала спросят у меня.

Домна поднялась, взяла мешочек с травами, поклонилась.

— Береги себя, княгиня, — сказала она. — Ты ведь тоже не железная.

Кира слегка усмехнулась.

— Нет, но я привыкла притворяться, — ответила она.

Домна медленно вышла, не оглядываясь, и двери за её широкой спиной закрылись, оставив после себя короткое эхо тяжёлых шагов, будто отрезая светлицу от остального мира. Внутри осталась тягучая, вязкая тишина, в которой стук веретена продолжал звучать упрямо и размеренно, словно неведомая рука отмеряла минуты, связывая дни в длинную, неразрывную цепь.

Кира осталась одна. Её плечи чуть поникли; она медленно подошла к столу, где оставила ступу и корень девясила, и, не спеша, опустилась на край лавки. Холодное дерево под ладонями, шершавая поверхность досок — всё это ощущалось особенно ясно, как будто кожа становилась тоньше, улавливая малейшие перемены в воздухе.

Вдох — горький, с привкусом трав и сырости. Кира взяла корень, зажатый теперь в упрямых пальцах, посмотрела на него, как на судьбу, свёрнутую в плотный комок.

«Началось», — сдавленно промелькнуло у неё в голове.

Мысль возникла без голоса, как дрожь внутри, и осталась висеть — тяжёлая, неотвратимая.

Она вновь склонилась над ступой. Движения были медленными, будто чужими — пальцы с трудом сжимали деревянную ручку пестика, ладонь ныла от напряжения. Каждый удар, каждый короткий скрежет раздавленного корня отзывался у неё внутри лёгкой, тревожной болью. Она слушала, как под тяжестью её рук крошится жёсткое волокно, разламывается, уступая, и в этих звуках слышалось что-то большее — не просто треск сухого стебля, но и тихий надлом невидимой нити, которую она пыталась удержать в себе и вокруг себя.