Княгиня из будущего

— Теперь хочу, чтобы ты не уходила, — ответил Владимир.

— Мне некуда идти, — ответила Кира.

— Вот именно, — прошептал он. — И это хуже всего.

Она подошла ближе, остановилась рядом, так что между ними остался лишь шаг. Владимир поднял глаза, осторожно протянул руку, взял её за запястье — очень мягко, как будто спрашивал разрешения, боясь спугнуть.

— Можно? — спросил княжич, голос у него дрогнул, будто ему это стоило больше, чем целый бой.

Кира не ответила словами, просто кивнула — коротко, почти незаметно. Он осторожно притянул её ближе, оставляя между ними тонкую, невидимую, но ещё ощутимую черту. Владимир не коснулся, не решился — только держал за запястье, чуть-чуть сильнее, чем прежде.

— Всё ещё боишься? — спросил он, стараясь поймать её взгляд.

— Да, — выдохнула Кира честно.

— Меня? — спросил Владимир, и в этом вопросе была тревога, что не уходила всю ночь.

— Нет, — ответила она после короткой паузы. — Того, что потом не смогу без тебя.

Княжич тихо выдохнул, в пальцах дрожала усталость, провёл ладонью по её волосам, запутался в прядях, не решаясь отпустить.

— Тогда мы одинаковые, — сказал Владимир глухо. — Потому что я уже не могу.

Молчание между ними было плотным, как ночь за окном. Лучина почти догорела, на пол падал дрожащий свет, уже не огонь — слабое, жёлтое дыхание. За стеной поскрипывал ветер, стучал где-то ставней.

— Год прошёл, — снова повторил княжич, будто не веря, что это правда. — И всё равно страшно.

— Значит, живы, — сказала Кира, уткнувшись в платок.

Владимир кивнул, почти улыбнулся:

— Значит, живы.

Кира медленно села рядом, склонившись к нему плечом, но княжич не стал тянуться, не обнял — только положил ладонь на край её платка, очень легко, будто касался не ткани, а чего-то большего, чем обет, больше, чем надежда.

— Без разрешения не трону, — повторил Владимир, глядя на свои руки.

— Разрешаю, — тихо сказала Кира, голос едва слышен в полутёмной избе.

Княжич не сделал ни шага, не потянулся, только едва заметно улыбнулся — уголки губ дрогнули, а в глазах на миг мелькнула тёплая, растерянная радость.

Владимир сидел на краю лавки, босиком, ноги замёрзли, пальцы сжаты в кулак. Рубаха на нём была распахнута, воротник вывернут, на груди выделялся старый шрам — неровный, тусклый, словно след звериного когтя, подрагивал в медном свете камелька. Пламя дрожало, колыхалось, отбрасывало на стены алые тени, обливало всё мягким, почти сказочным сиянием.

— Вот, — негромко произнёс княжич, не поднимая глаз. — Так и не зажил как надо.

Кира подошла ближе, остановилась напротив, всматриваясь в шрам, потом в его лицо.

— Опять болит? — спросила она, чуть склоняя голову.

— Иногда, — кивнул Владимир, — когда холодно. Или когда злюсь.

— Сейчас? — спросила Кира тише.

Княжич усмехнулся нервно, будто хотел скрыть что-то ненужное:

— А ты как думаешь?

Она не ответила, лишь присела рядом, взяла с края стола глиняный черпак, повернула его в руке, поставила обратно, не сводя с него взгляда — жестом простым, будто так можно было унять и боль, и ту тревогу, что витала между ними.

— Не знаю, — ответила Кира негромко. — Ты умеешь злиться тихо.

— Это не умение, — сказал Владимир после паузы, глядя куда-то в сторону. — Это страх.

— Перед кем? — спросила она.

— Перед собой, — признался княжич и пальцем провёл по краю старого шрама, будто проверяя его заново. — Когда вот это случилось, я думал — умираю. Тогда не страшно. Страшно потом, когда остаёшься жить.

— Я знаю, — сказала Кира так тихо, что едва ли услышал кто-нибудь, кроме него.

Владимир посмотрел на неё внимательно, долго:

— Нет, ты не знаешь.

Кира покачала головой, не отводя взгляда:

— Знаю. Когда не знаешь, зачем дальше.

Княжич опустил глаза, плечи его опали.

— Ты слишком взрослая для своих лет, — сказал Владимир устало.

— А ты слишком старый для своих, — улыбнулась она, и в этой улыбке было столько же печали, сколько упрямства.

Он коротко усмехнулся, но тут же стал серьёзен, будто вспомнил что-то важное.

— Ты же не боишься крови, да? — спросил княжич.

— Нет, — уверенно ответила Кира.

— Тогда посмотри, — сказал Владимир.

Он медленно развернул рубаху, стянул с плеча, и свет камелька лёг прямо на грудь — шрам кривой, грубый, кожа вокруг шершавая, побелевшая, будто давно привыкла к боли. Кира медленно протянула руку, пальцы остановились в воздухе, не касаясь — как будто просила у него и у себя самой разрешения дотронуться до этой чужой, но теперь общей раны.

— Можно? — спросила она тихо, едва дыша.

Владимир кивнул, не отводя взгляда. Кира осторожно прикоснулась пальцами к его шраму — так, как касаются чужой боли или как врач, привыкший к чужим ранам. Кожа была неровная, тёплая, под ней чувствовалась напряжённая плоть.

— Остаточный воспалительный рубец, — сказала Кира машинально, сбиваясь на привычное, будто объясняла кому-то в кабинете. — То есть ткань ещё плотная, не восстановилась до конца.

— Я не про это, — перебил княжич негромко. — Видишь?

— Что вижу? — переспросила она, удивлённо вскинув брови.

Владимир посмотрел ей прямо в глаза. В этом взгляде была усталость, что с годами становится почти родной, но и что-то живое, упрямое, что не давало сдаться.

— Видишь, я живой, — сказал он.

Кира замерла, пальцы чуть дрожали, слова застряли на губах. Ответ пришёл не сразу:

— Да, вижу.

— А раньше не видел никто, — сказал княжич, сжав плечи. — Все княжича видели, все силу. А я не только сила. Я человек.

— И думаешь, это открытие? — спросила Кира устало, с чуть заметной усмешкой.

— Для меня да, — признался Владимир тихо. — Для тебя, может, нет.

Она убрала руку, села ровно, ладони сжала в кулаки, будто собирала в них всё, что не может сказать вслух.

— Ты хочешь, чтобы я жалела? — спросила Кира, глядя прямо, голос у неё был твёрдый, без тени жалости.

— Нет, — покачал он головой, замолчал, пальцы сжал в кулаки, будто пытался что-то удержать внутри. — Я просто, когда ты рядом, легче дышать. Вот и всё.

— Это не лечение, Владимир, — сказала она с усталой усмешкой.

— Может, и не лечение, — ответил княжич, — но работает.

Кира чуть улыбнулась — не весело, а так, будто улыбка была единственным способом не заплакать.

— А если я уйду? — спросила она.

Владимир замедлил дыхание, пожал плечами.

— Тогда опять начнёт болеть.

— Ты сам себе это придумал, — сказала Кира.

— Пусть, — он посмотрел на неё серьёзно. — Зато правдоподобно.

Она перевела взгляд на шрам, задержалась глазами на неровной линии, что пересекала его грудь.

— Это ведь ты тогда на медведя полез? — спросила Кира.

— Да, — коротко ответил Владимир.

— Сам? — уточнила она.

— Сам, — подтвердил княжич, уголком рта дёрнулся. — Глупость. Хотел доказать, что не хуже отца.

— А оказался живой, — заметила Кира медленно, будто ставила точку.

Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то тяжёлое:

— И понял, что отцу я не нужен, если не умру.