Бабье царство

— Подойди, бедняжка.

Женщина слегка присела и приблизилась, а я с любопытством смотрел на происходящее, размачивая по местным обычаям в похлёбке куски хлеба. Волшебница, даже при том, что качалась от бессилия, держала себя, как знатная особа, и даже тон её был вежливо-снисходительным. Она поддела пальцами ткань на плече женщины и сдвинула, обнажая кожу и выжженное на ней клеймо — не такое, как у Катарины, а небольшое и словно наспех поставленное.

— Не бойся, — произнесла волшебница, — она не причинит тебе вреда. Вот, смотри.

Лукреция сглотнула и протянула руку, положив её поверх руки храмовницы. Все быстро поглядели на Катарину, а я поинтересовался, следуя этикету:

— Госпожа будет очень добра, если пояснит произошедшее.

— Эта, юн спадин, не к лицу тебе белоручность и белословие, — скривилась сидящая напротив Урсула. — Тереза, знаешь, что господин халумари учудил? Значит, пришли мы к Красному Озеру, и выходит инфант. Все помощи просят в начинаниях, а он как скажет: давай, мол, божок полудурочный, рыбу, жрать хочу! Да побольше, нам всё, что в тарелку не влезет — мелочь! Вот!

— Инфанту? — переспросила Тереза, замерев с куском хлеба. — Опять брешешь. Он бы на куски вас порвал!

— Небесная Пара мне в свидетели! — закричала Урсула, вскакивая со стола и с грохотом отодвигая свой край лавки. — Вот стоит инфант, как вот этот малец от меня, пыжится, а господин халумари ему ужин заказывает, как в трактире.

— Должно мне приличия блюсти, и потому наговор всё это, — опустив подобающим образом взгляд, ответил я, в то время как сам едва сдерживался, чтоб не заулыбаться.

А Урсула поджала губы, явно не ожидая такой подставы. Она уже привыкла к тому, что я веду себя весьма фривольно по местным меркам.

В помещении повисла тишина, и я снова поднял глаза на волшебницу. По этикету глаза должны быть слегка наивные, как у ребёнка, дабы не выдавать в себе суть животную. Не представляю, как местные мужичонки держатся при длительном отсутствии секса — крышу ведь сносит, несмотря на сниженный по сравнению с землянами уровень тестостерона. Но наши социологи говорили, что вся эта чертовщина выливается в феноменальную работоспособность в связанных с мелкой моторикой ремёслах и невероятную эмпатию, призванную угадать желания женщины в надежде на благосклонность. А накладывающееся поверх этого воспитание, особенно у высших и средних слоёв общества, приводит к дикому сочетанию внешней покорности и пассивных способов обратить на себя внимание. Это и до безумия яркая одежда, и весьма заметные гульфики, и познания в музыке, и словесные обороты, и умение представить своё лицо максимально привлекательным. Конечно, к простолюдинам это относится в меньшей степени, чем к знати, да и соблюдается многое только на людях, но в любом случае, я смотрюсь здесь, как Лара Крофт среди институток и затюканных крестьянок.

Поймав мой взгляд, Лукреция встала.

— Бедняжке вырвали язык и поставили клеймо неповиновения. Ей навсегда запрещено колдовать.

Волшебница наклонилась к своей сумке и вытащила оттуда горсточку зачарунек.

— Возьми.

Повариха подставила ладонь, а когда заколдованные булавки и заколки оказались у неё в руке, прижала к груди и часто-часто закивала. Вторую руку сложила в знак Небесной Пары (на Земле бы это означало перекрестить свою благодетельницу).

— Если бы я не пошла с вами, та же участь ждала бы и меня, — тихо произнесла Лукреция. Она опустилась на скамью и, облокотившись на стол, закрыла лицо ладонями. — Можно мне вина покрепче? — прошептала она с тяжёлым вздохом.

— Чего стоишь? — взмахнула ладонью Тереза. — Потом полюбуешься на блестячки. Неси на стол, гости жрать хотят!

Немая несколько раз быстро кивнула и бросилась к боковой двери, где находилась кладовка. Оттуда она вынесла корзину с вязанкой копчёных колбасок, большой головой сыра, стеклянными бутылками и овощами. Такой ужин в средние века на столе среднего класса действительно считался праздничным.

Нож замелькал в руках поварихи, нарезая продукты. Вскоре большая чаша посередине наполнилась едой, к этому времени хлеб в тарелках с бульоном у всех уже намок, и можно было приступать к трапезе. Но мои спутницы не спешили. Мы в первый раз сидели в приличном месте и более или менее приличном обществе, нужно соблюсти приличия.

Все дружно поглядели на хозяйку стола, и та встала.

— Да не оскудеет земля, дающая хлеб! Да не оскудеет небо, дающее воду! Да не отвернётся от нас Небесная Пара, дающая жизнь! Да яси всё! — произнесла она короткую молитву, сложив правую ладонь в знак верховных божеств местного пантеона.

Теперь можно приступить к еде. Молчавший в углу менестрель снова начал натренькивать незатейливую мелодию. Я взялся за ложку, едва сдерживаясь, чтоб не начать торопливо глотать, а вот мои спутницы налегали на ужин так, что за ушами трещало. Особенно старалась Урсула. В эту здоровячку вообще всё уходило, как в бездонную бочку.

Единственная заминка возникла, когда повариха начала разливать вино. Стоило желтоватой струйке с яблочным ароматом наполнить кружку Катарины, как Лукреция подхватила её и подвинула к себе.

— Ей — воды, иначе действительно можно бояться, — быстро пояснила волшебница, стукнув между собой кружки. — А это сама выпью.

— Во! — крякнула потянувшаяся напротив неё мечница. — Ещё полгодика, и тётя Урсула сделает из госпожи волшебницы настоящую подорожную девку!

Я усмехнулся. На земле «подорожная девка» — это шлюха. Здесь же выражение «подорожная девка» являлось полным аналогом фразы «солдата удачи»… или «солдатки удачи». Хотя некоторые так и разбойниц звали, но разница зачастую действительно не очень велика.

— Полгода⁈ — возмутилась Лукреция. — Я с ума сойду за полгода с вами!

— Молока! — поглядев сперва на украденную из-под носа кружку со спиртным, а потом на повариху, попросила Катарина.

Немая быстро убежала в чулан и вернулась с большим кувшином, из которого пахло парным коровьим молоком. У меня от запаха ком к горлу подступил. Кто не знает, парное пахнет очень специфично, особенно если его доят вручную, а не механизированным способом. Но у местных просто феноменальная усвояемость молочных продуктов, что связано с гендерным перекосом. Женщины на заработках, мужчинки поят детей коровьим или козьим, а кто не мог пить, давно умер. Естественный отбор в действии.

— Таурисса, — тихо произнесла Катарина и приложилась к краю кувшина.

Из уголков рта по подбородку побежали белые капли, падая в распахнутый вырез поддоспешника и на грудь, чтоб вот-вот убежать под камизу. Это лишь с натяжкой можно назвать эротикой, и ведь стирать придётся. Я без всякой задней мысли достал из сумки запасное белое полотенце и сунул ей в вырез на манер салфетки. Храмовница закашлялась и начала булькать в кувшин, при этом покраснев, как помидор. Она так и застыла с сосудом в руках, часто моргая. А у меня возникло ощущение, что я что-то не так сделал. Обвинений не последовало, но сидящие за столом женщины сдерживали улыбки.

Система молчала.

— Больше так не делай, — выдавила из себя Катарина несколько минут спустя, а затем поглядела на шерифыню. — Прошу простить. С позволения хозяйки, я — в комнату.

— Прямо по лестнице, — махнула рукой Тереза, и все проводили взглядом храмовницу, подхватившую с пола сумку и направившуюся наверх по узкой деревянной лестнице.

Я поднял лицо, слушая, как по доскам потолка глухим эхом отдались шаги наёмницы. А ведь до этого никто не ходил там, иначе бы услышал. Небось, не сезон, и постояльцев нет.