Страница 41 из 87
Я подался вперёд, пропустив мимо ушей слова наёмницы.
— Скажу, с какой целью мы едем, если скажете, зачем вы с нами.
— Я просто сопровождающее лицо, — с улыбкой ответила волшебница.
— Вот и я не скажу ничего! Но притворяться, что ничего не происходит, тоже не могу. Так что вы нам не мешаете, молча стоя в сторонке, а я притворюсь, что мы друзья.
Лукреция откинулась и прислонилась затылком к тенту, сквозь который уже начали проступать капли дождя. Я потёр лицо руками и вздохнул. Магистрат приставил явного наблюдателя из числа не посвящённых в общую стратегию, то есть ситуация один в один как у меня. Но могли быть ещё и скрытые шпионы. Один этот факт являлся косвенным подтверждением того, что телепатия, про которую говорил Сан Саныч, могла иметь место в этом мире, хотя и не обязательно широко распространённая. А если саму ситуацию сравнивать с шахматами, то две пешки столкнули лбами, выведя до поры до времени из тайной игры. И это значит, где-то делают свои ходы более сильные фигуры.
Окружение снова погрузилось в стук дождя по тенту и удаляющийся гром. Мерное поскрипывание фургона, урчание желудка Урсулы и громкое недовольное сопение Катарины. Но про обед никто интересоваться не стал.
— А если мы притворимся друзьями, — вдруг тихо заговорила волшебница, поглядев на булавку в руках, — можно сделать крюк в тройку дней?
— Зачем? — угрюмо переспросил я.
— В Ганивилле сейчас ярмарка. Можно продать зачару́ньки, — заговорила магесса, охотно сменив тему разговора. — А в Таркосе я ничего не продам: там пошлина грабительская на волшебство. Тем более мы полгода там пребывать будем.
— Ух ты-ы! — протянула Урсула, словно никакой стычки сейчас и не было. — А что есть?
И в то же время я увидел, как Лукреция оживилась. Она явно любила своё ремесло. А про полгода — это враки. Мы от силы на недельку задержимся.
— Приворот, отворот, на удачу, от мелкой хвори, от малых тварей, для спокойной домашней скотины, от мигрени, от москитов, для мужской силы, от мужской силы — да, мало ли…Могу любые чары сделать, но только до четвёртой ступени.
С этими словами она быстро достала из сумки большую шкатулку, внутри которой в бархатные подушечки были воткнуты многочленные булавки-фибулы из меди, серебра и железа, с украшениями и без.
Я поглядел на этот хлам, похожий на прилавок на барахолке. Наши, небось, тоннами закупают такое барахло на исследования. А делать петлю не хотелось. Хотя жёстких сроков не ставили, за необоснованную задержку могут высказать пару ласковых словечек. К тому же, это опять дерьмовые гостиницы и дешёвая еда. И чем дальше, тем больше возникало желание вернуться на базу и отдохнуть в нормальных условиях.
— Мне нельзя, — ответил я, покачав головой.
— А давайте заключим сделку, — не унималась волшебница. — Я помогу вам с визитом, а вы всего-то путь другой выберете.
— Чем поможете?
Лукреция улыбнулась и приосанилась.
— Для начала приодену вас по приличию, а то вы в совершенно неподобающем для такого красивого юноши тряпье, как столетний дед.
Я поглядел на свою курточку, мысленно выругавшись на аналитиков. Они говорили, что здесь в цене традиции, что я одет по проверенным канонам и это подчеркнёт мой статус, а оказалось, нацепили на меня вышедшее из моды барахло. То-то и Клэр, и Катарина в один голос твердили, что мне за триста. Всё дело в одежде.
Лукреция, заметив мой взгляд, продолжила оживлённо описывать плюсы нашего соглашения.
— В Ганивилле знаю нужных женщин. Наймём служку-пажа.
— Зачем мне паж? — опешил я.
— Не подобает благородному господину быть без слуги. И так, наверное, косо смотрят.
— Мне не нужен паж, — нахмурился я.
Начальство точно по голове не погладит за такую инициативу!
— Вы не беспокойтесь: это не портовая дрянь и не заморыш из приюта. В деревне проще найти честного мальчонку, чем в большом городе.
Волшебница наклонилась вперёд таким образом, что два её достоинства чуть не вывалились из декольте. От этого Катарина надулась, как морская свинка.
— И вам уступлю свои изделия по себестоимости. Конечно, не всё разом, а то, что от ярмарки останется.
Я взял с подушечки небольшую медную булавку-заколку с грубо отчеканенным узором на серебряной бляшке. Это походило на сплющенную пломбу, какой что-то опечатывают, только прицепленную к концу булавки.
— Хорошая зачарунька, пасьо́н называется, — продолжала говорить до сих пор не совсем трезвая волшебница. — Ваша избранница всю ночь будет довольна.
Я вспомнил озорную парочку, развлекавшуюся за стенкой в гостинице, и поглядел на Катарину, которая густо покраснела, но смолчала. Пасьо́н означало «страсть».
— А это работает?
— Я уже десять лет торгую зачаруньками! — обиделась Лукреция. — Все всегда довольны. А вот эту так возьмите.
Она не поняла сути моего вопроса. Я знал, что есть артефакты, и до меня доходили слухи, что начальник научного отдела чуть не повесился, пытаясь понять, как они функционируют, но так ничего не узнал. А волшебница тем временем взяла железную заколку, на которой красовалась свинцовая блямба с выбитым символом, похожим на букву С.
— Что это?
— Силенса. Спокойствие. Хорошо для собак, чтоб ночью не выли.
— У меня нет собаки, — вздохнул я.
— Ну, для внутреннего зверя храмовницы тоже подойдёт. — Волшебница перевела взгляд на побелевшую от злости Катарину. — Ты же из простолюдинок. Вам обычно дух и кровь либо от вепря прививают, либо от сук породы бойцовая гвардейская. С силенсой будет тихая и покладистая.
— У меня не вепрь и не псина, — процедила храмовница, заставив Лукрецию поморщиться, словно та лимон съела. — И моего зверя запечатали очень хорошо. Мне ваша силенса не нужна. Я жрать вашу печень не собираюсь, хотя рожу набью с превеликим удовольствием.
Девушка подхватила одну из своих кос так, что медальон, вплетённый на самом конце, остался на ладони, и сунула волшебнице под нос. И та уставилась на гравировку так, будто протрезвела в один миг: молча и серьёзно.
Я глядел на эту сцену, и интуиция, обычно живущая у человека в пятой точке, и которая зачастую очень точно предсказывает неприятности, подсказывала, что нужно вмешаться. А если проще, то я сейчас задницей чувствовал беду.
— Хорошо. Мы поедем, сделаем крюк. И пасьону, и силенсу я возьму для себя.
— А можно мне четыре пасьона? — вступила в разговор Урсула, поняв, что никакого суда чести не будет и всё решилось мирным путём.
— Можно.
— А можно для мужа прищепку на стручок, чтоб в моё отсутствие не гуливанил? А то он это… озорной. Уже дважды из чужой койки вытаскивала.
— Найдётся, — натужно улыбнувшись, ответила Лукреция.
При этом она не сводила глаз с Катарины. Я мысленно выругался: опять эти недомолвки!
— Мне кто-то пояснит, что это за зверь?
— Щас скажу, юн спадин, — повернувшись на козлах и потянувшись рукой к моим карамелькам, пробасила Урсула. — Значит, в главном храме ордена, это который в Коруне стоит, над молодыми девками проводят ритуал. Там их как-то смешивают со зверьём, после чего у них сил немерено и нрав, как у зверя. Раньше ловили диких, сейчас выводят особые породы. Так проще, и выкидышей меньше. Обычно собак запихивают, но бывают и другие. Лютые зверюги! Я как-то видела, как храмовница-вепрь одна на строй пикенёрок бросалась. Вся проколота, а остановить не могут. Пока в упор из десятка аркебуз не расстреляли, успела человек тридцать покрошить. И это одна! А если их несколько? Бойцовые суки могут весь день по следу бежать, а потом порвут в клочья. А ежели до посвящения послушница не сможет сдержать дикость, её клеймят, зверя запирают и отправляют на все семь ветров.