Страница 26 из 87
— Дай, перевяжу.
— Клэр! — так громко, что пришлось поморщиться, заорала леди Ребекка. — Что ты так долго копаешься⁈
— Иду, госпожа, — подбежала оруженоска, протянув три чаши: деревянную — моей телохранительнице, большую медную с чернёным узором — наставнице, маленькую серебряную — мне.
— Клэ-э-эр, — со вздохом протянула рыцарша, — ну кто подаёт чаши без вина? И на что их ставить?
— Простите, госпожа.
Я с интересом наблюдал за этим нравоучением, роясь при этом в аптечке. Если бы Клэр была служанкой, её бы уже бранили чёрным словом, то бишь благим матом, а здесь — лишь недовольные вздохи. Значит, оруженоска.
Тем временем девушка — а было ей лет пятнадцать — опустила на траву перед нами свой щит. Следом на траву опустился кувшин, а на щит — небольшая тарелочка с домашним сыром.
— Садись рядом.
— Спасибо, госпожа.
Девушка опустилась на траву,
— Ну Клэр, сколько учить можно⁈ Ты сидишь на полшага дальше от стола, чем я. Храмовница, ты тоже за плечом своего нанимателя. Ты не деревенщина, должна знать это. И вина не больше трёх глотков.
Катарина глянула на рыцаршу, а та ехидно ухмыльнулась, отчего наёмница поджала губы, густо покраснела, опустила глаза и, не вставая с травы, отодвинулась назад. На этом их словесный поединок закончился, и я мог приступить к задуманному.
— Дай руку, — тихо попросил.
Сразу за этим размотал старый бинт. Рана была не серьёзная, но если попадёт грязь, может случиться лихорадка. Достав тюбик с перекисью водорода, обильно плеснул на ватку и протёр руку девушки.
Рана вспенилась. И я сразу почувствовал, как все смотрят на меня, а леди Ребекка даже подалась вперёд.
— Что это?
— Мёртвая вода, — пояснил я, — болезнь крови убивает.
А потом быстро намотал новенький бинт, кинув старый в костёр. Ребекка выпрямилась, на секунду нахмурилась, а потом поглядела в сторону Клэр.
— Дитя моё, — ласково протянула рыцарша, — во имя чего должна воительница свершать благие подвиги?
— Во имя богов? — робко спросила девушка.
— А ещё?
— Во имя королевы?
— Ещё.
— Во… во имя благородных юношей, — с запинкой ответила Клэр.
— Ну так попроси у халумари позволения совершать подвиги во имя его чести.
Катарина как-то нехорошо зыркнула на рыцаршу, а я решил не вмешиваться и принять роль наблюдателя. Обет вершения не накладывал на меня никаких обязательств, кроме одного: помнить имя той, что даст клятву. Это — как дама сердца. Нужно только какую-нибудь вещь подарить.
— Но, госпожа… — залепетала девушка, краснея и нервно теребя кончик косы.
Кстати, только у неё одна косичка. У остальных воительниц — что у леди, что у её солдаток — по две. Ещё одним исключением была Катарина с шестью косами. Не по ним ли она узнала статус храмовницы?
— Что? — нахмурилась рыцарша.
— Он не благородный. И он… ему уже лет триста. Он же халумари.
— Дура! В том-то и дело, что он халумари. Вот если бы не граф да Кашон, который вспомнил ни с того ни с сего, что у него есть внебрачная дочь от интендантки его охраны, и не признал тебя полукровкой, ты бы так и прозябала среди слуг. И ни один благородный юноша не даст клятву помнить твоё имя. Ты — бастардка! А так, слёзы дождя, тебя хоть этим попрекать не будут! И помнить тебя и твои подвиги будут ещё триста лет.
«Слёзы дождя»… Это выражение равнозначно нашему «горе луковое». Зато всё встало на свои места. Вдовствующий граф да Кашон был известным на всю округу ловеласом и хитрым политиком, несмотря на то что мужчинам в политику здесь очень сложно залезть. Не знаю точных причин, по которым он признал девочку, но, скорее всего, мать Клэр во время перестановок в ближнем окружении внезапно доросла до начальницы охраны или казначея, и чтоб обеспечить себе преданность и не опасаться ножа в спину, лорд дал дочке благословение. Отцовскими чувствами здесь и не пахнет. А других вариантов я не вижу.
— Но он же не человек, — прошептала Клэр.
— Не в мать пошла и не в отца, — ещё раз протянула леди Ребекка, потерев переносицу. — Я тебе, дура, первые связи предлагаю. Кто знает, где они пригодятся…
На этом Клэр сдалась и под любопытствующие взгляды всего небольшого войска подошла ко мне поближе, а потом опустилась на левое колено.
Лицо девушки было слегка растерянное в противоположность ухмыляющейся физиономии Ребекки и надутой — Катарины. Глаза бегали по моему лицу, а губы беззвучно шевелились, словно она повторяла какие-то слова, но никак не решалась произнести. Наконец, опустила голову и забормотала:
— Благородный юноша, не окажешь ли честь принять подвиги, что обязуюсь свершать с именем твоим на устах, не внемлешь ли просьбе помнить имя моё и не откажешь ли в просьбе… — Клэр запнулась и нервно сглотнула, — вложить в ладони мои что-нибудь в дар?
Я молча кивнул и лишь огромным усилием воли сохранил серьёзное выражение лица. Чую, вернусь на базу, сделаю доклад, и все сотрудники будут по полу от смеха кататься. Это же надо — вляпаться в анекдот и стать дамой сердца, ну, то есть мужчиной для души! Но ритуал требовал завершения, иначе нанесу огромное оскорбление этой будущей рыцарше. И потому с огромным облегчением стянул с уха ненавистную серьгу, навешанную мне специалистами по имиджу и местной культуре. Будь они прокляты сто раз!
— В нашем мире, мире полупризраков, есть традиция: обмывать достижения и свершения. Дай свою чашу.
Клэр подняла со щита кружку с вином, а я опустил в неё серьгу.
— Теперь выпей, оставив лишь вещь. И с этого мгновения она станет твоей по праву.
Оруженоска коротко глянула на Ребекку и приложилась к краю.
— Имя, — прошептала леди, когда девушка допила напиток, — имя скажи.
— Имя мне — Клэр хаф да Кашон, — торопливо выговорила оруженоска, что значило — наполовину графиня.
Помнится, в русской истории тоже нередки были случаи признания графьями и князьями детей, сделанных на стороне, но если здесь добавлялось слово хаф, то дома в восемнадцатом веке обрезали часть фамилии. Например, князь Потёмкин и Елизавета Темкина, внебрачная дочь его и Екатерины Второй. А если взять глубже, то князья Древней Руси тоже признавали детей вне брака. Пример тому — князь Владимир Святославович рождён был рабыней-ключницей.
— Юрий да Наталия. Свободный халумари, — с улыбкой произнёс я в ответ. — Я принимаю твою просьбу.
— Выпьем! — прокричала рыцарша. — Герда, ткни в козу, готова ли.
Сидевшая у вертела солдатка чиркнула ножиком по туше.
— Сырое.
Все пригубили хмельное и замолчали, задумавшись каждый о своём.
От смешанного с дымом запаха запекающегося мяса, шипящего падающими на угли каплями, желудок сводило лёгким голодом. От костра исходил приятный жар.
Рядом чесался о дерево выпущенный из упряжи бычок. Грызла сухую лепёшку одна из солдаток Ребекки. Борзые собаки лежали, высунув языки, у ног второй. Третья же с тихим ворчанием чистила пучком сухой травы деревянную ложку. Все поглядывали в сторону угодившей на этот ужин козы. Даже слышалось урчание чьего-то желудка.
— Расскажи о себе, — вдруг произнесла Катарина. — Расскажи о том, как ты жил дома.
Я поглядел на наёмницу, которая с задумчивым видом крутила в руках свою чашу.
— Что именно ты хочешь услышать?
Она пожала плечами.
— Наши края отличаются от ваших. И я не знаю, с чего начать, — пробормотал я, вспоминая школу, срочку, купленную в ипотеку квартиру, глупую работу, неудачные отношения и расставание с девушкой, бросок словно в омут с головой на собеседование на роль рабочей лошадки прогрессорства, форсированную подготовку к переброске, отдающуюся болью в мышцах, опухшую от тонн информации голову, прошедшую словно в тумане операцию по подсадке гель-процессора, тошноту и рвоту портала, а потом — новый дивный мир.