#6 СексиЗверь (ЛП)

— Ты, должно быть, шутишь, — рычит Рубен. — Мы в самом разгаре чёртова кризиса, а тебя больше волнует, как бы какую-нибудь сучку не прощупали. Это же просто охренеть как дорого.

Мой взгляд устремляется к дяде, и в этот момент я забываю, что мы семья. Забываю, что меня воспитывали с уважением к нему. Потому что сейчас я вижу только какого-то придурка, который только что проявил неуважение к матери моего ребёнка. Вот кем он для меня становится, когда я бросаюсь к другому концу стола, поднимаю его с места, сжимая в кулаках его воротник. Мы стоим почти нос к носу, так что я могу быть уверен, что он меня слышит.

— Я позволил тебе говорить свободно. Я позволил тебе говорить всё, что тебе вздумается, за этим столом, неделю за неделей, но, если я ещё хоть раз услышу от тебя что-то подобное, клянусь, твоей следующей едой будут твои же зубы. Ясно?

Плечи Рубена вздымаются, и, хотя я не думаю, что когда-либо видел страх в глазах моего дяди, сейчас он жив и здоров, отражается в его взгляде, когда он тяжело дышит, а на лбу выступают капли пота.

Воздух вырывается из его груди и выходит через нос, когда я опускаю его обратно на сиденье и ухожу, поправляя пиджак.

— И это касается всех здесь, — добавляю я. — Да будет вам известно, что мне плевать, что думают обо мне и моей ситуации, но я не приму ничего, кроме уважения, когда дело касается её.

К тому времени, как я возвращаюсь на своё место и усаживаюсь поудобнее, на лице тёти Терезы лишь тишина и лёгкая ухмылка. Она кивает, что всегда было незаметным знаком её одобрения.

— Что ж, я хотела бы первой заявить, что любой, кто здесь не согласен с тем, что Рубен получил ровно то, что ему причиталось, недостоин своего места. Потому что я вижу становление настоящего мужчины, — говорит Тереза. — Наш племянник берёт на себя ответственность и решил, что не только будет носить титул отца, но и будет жить им. И я, например, безмерно уважаю это решение.

Рубен пыхтит на своём месте, бормочет что-то себе под нос, но не произносит ни слова.

— При всём уважении, и как человек, который очень серьёзно относится к своей роли в жизни своих детей, я собираюсь выступить в роли адвоката дьявола, — говорит Тедди. — Мы не можем игнорировать тот факт, что эта женщина — дочь полицейского, и что она также встречалась с полицейским. Который теперь возомнил себя крутым Билли до такой степени, что вваливается в кабинет Рикки, словно пуленепробиваемый.

— Именно это я и имел в виду, — бормочет Рубен. Тереза делает глубокий вдох и сплетает наманикюренные пальцы на столешнице.

— Я согласна, что нужно провести кое-какую проверку, — говорит она. — Так что я сегодня вечером схожу к Рикки и лично этим займусь. Но пока что ей следует оказывать такое же уважение, как и любой будущей матери и родственнице. Понятно?

Единственным ответом является тишина, и меня это вполне устраивает, но отсутствие шума заставляет стук в дверь казаться зловещим.

Диего поворачивает ручку, и Джей Ди провожает наших гостей в комнату — Большого Джона и знакомое лицо, которое я мог бы так и не увидеть до конца жизни. Его племянник и мой бывший друг Томми.

В последний раз я видел этого ублюдка, когда выплачивал долг моей подруги Блю и покупал его молчание о том, зачем ей понадобилось покупать у него пистолет. И когда он смотрит на меня с той же самодовольной ухмылкой, что и всегда, я не могу поверить, что когда-то тусовался с этим парнем.

— Рада, что вы к нам присоединились, Джон, — вежливо приветствует его Тереза, пока они с Томми усаживаются за стол. — Заранее прошу прощения, но сегодняшняя встреча будет короткой. У одного из присутствующих есть срочное дело, поэтому мы предоставляем вам слово.

— Без проблем. Я могу сделать это быстро, — говорит Большой Джон, подтягивая свою жирную задницу на край стула и устремляя свой сердитый взгляд прямо на меня. — Кто-нибудь, хоть кто-нибудь, может объяснить мне, почему этот наглый маленький засранец продолжает упускать каждую предоставленную мной возможность построить мост между нашими двумя семьями? Потому что с моего места единственный способ расценить этот вопиющий отказ — это увидеть в нём неуважение, полное игнорирование моего предложения принести обеим сторонам немного мира.

Гнев пылает внутри меня, и я знаю, что лучше не давать волю эмоциям в таких ситуациях. Большой Джон по своей натуре — бизнесмен, так что я буду относиться к нему соответственно.

Даже если сейчас он ведёт себя как эмоциональная маленькая сучка.

— Вот я смиренно предлагаю вам руку и сердце моей прекрасной Софии, — продолжает он. — И что вы с этим сделаете? Вы публично позорите её, что равносильно позору всей моей семьи. Подскажите, что мне с этим делать? Я открыт для предложений.

— Нам жаль, что вы так считаете, – говорит Тереза, вероятно, чтобы убедиться, что я промолчу. — Хотя никто не хочет, чтобы вы чувствовали себя недооценённым, Джон, вы также должны понимать, что сердце этой семьи бьётся не в вашем ритме. Мы делаем то, что лучше для Руизов, и только для них. Если каким-то чудом наши интересы совпадают с вашими, то мы оба довольны результатом. Но, как видите, это не всегда так, – серьёзно добавляет она. — Так что, возможно, воспринимать решение моего племянника пойти не так, как хотелось бы вам, немного… недальновидно. Нельзя выигрывать каждый раз, Джон. И я считаю, что более здравомыслящий подход – просто принять, что в данном случае вы проигрываете.

В подобных обстоятельствах Тереза использует этот вежливый тон, который полностью нейтрализует суровую реальность, которую она только что представила. Это как заворачивать дерьмо в сладкую вату. И она в этом мастер.

Большой Джон кипит на своём месте, негодуя, когда слова моей тети, наконец, начинают укореняться в его голове, подтверждая то, с чем он не хотел соглашаться, войдя в эту комнату.

Что мы оставляем его предложение – все его предложения – здесь, на столе. Это значит, что между мной и Софией не будет никакого родственного союза, и никаких изменений в соглашении о расширении клуба за пределами штата не будет. Ему и его семье придётся идти своим путём, а не цепляться за Руизов.

Так и должно было быть всегда.

Слышно, как падает булавка. Единственный звук — это быстрые потоки воздуха, наполняющие и выходящие из ноздрей Большого Джона, кипящего от гнева.

— Понятно, — наконец говорит он, с трудом вставая и опираясь на колени. — Полагаю, обсуждать больше нечего.

— Приносим свои искренние извинения. Нам очень жаль, что всё прошло не так, как ты того хотел.

— Чушь собачья, Тереза, — огрызается Большой Джон, бросая на неё взгляд. — Мне не нужна твоя сюсюкающая, дипломатическая чушь.

Тереза больше не произносит ни слова, лишь полностью сосредоточивает своё внимание на нём. Рубен же в то же время настолько расстроен, что едва может усидеть на месте.

— Ты прав насчёт права твоей семьи принимать любые решения, которые Совет сочтёт правильными, но… боюсь, ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь, — Большой Джон кивает Терезе. — А теперь извини.

Он уходит, и, когда они проходят мимо, направляясь к двери, мы с Томми встречаемся взглядами. Годы вражды делали каждое наше общение с тех пор таким же напряжённым, но сейчас всё по-другому.

Когда они уходят, Диего закрывает и запирает дверь, а Тереза встаёт, принимая свою сумку, которую Оскар ей протягивает. Затем она бросает взгляд на меня и остальных.

— Для тех, кто не говорит на примитивном языке Большого Джона и не понимает, что здесь сегодня произошло, это была угроза. Так что мой вам совет, господа, спите с открытыми глазами и пальцем на спусковом крючке, — безжизненно говорит она, приглаживая свои и без того идеальные волосы. — Я чувствую дым на горизонте, и одному Богу известно, как быстро распространится этот пожар.