Страница 32 из 35
— Ты бы сам к костлявой в гости сходил, вот тогда посмотрел бы я на тебя, какой бы ты стал. Шестнадцатый, Василий Иванович. Сентябрь.
— Бла-го-да-рю, — вытолкнув с трудом из себя слово, протянул Шилов.
Сказать, что он охренел, это не сказать ничего. Он... Он...
«Ёптить... Ну, Тихон!.. Ну, блядь!.. Охо-хонюшки хо-хо. Ох, и сказал бы я тебе сейчас! От души так. Смачно! Как там звучит у известного товарища? Много говорить не буду, а то опять чего-нибудь скажу» [1].
В палату запорхнула «кормилица» и, весело пощебетав с раненными, уделив каждому доброе, ободряющее, успокаивающее слово и милую улыбку, увезла посуду.
Василий, прикрыв глаза, не обращая внимания на монотонное бубнение соседей по палате и дёргающую боль в бедре, стал степенно, взвешено, всесторонне и объективно анализировать сложившееся положение. Паники никакой внутри не было. Для себя он уже определил, что происходящее надо принять как должное.
«Принять-то я приму, только понять бы хотелось... Я… Какой нахрен я? Сознание моё, или душа, как правильно сказать-то, попали в тело Чапая... И это, друг мой милый, Вася Шилов, факт. Ни хренашеньки хрена. Вот так вот — бац, и ты — Чапай. Ни какой-то там Ванька Голопузов из Навозовки, и не Минька Недоразвитый из Плесневеловки, а сразу в знаменитую личность. Или я ошибаюсь? Какие нахрен ошибки? Ты дебил или покурить вышел? Шрапнель, бедро, госпиталь, сентябрь шестнадцатого, усы, Василий Иванович и этот прыгожоп со своим Чепаем... Всё сходится... Но как?.. Та-ак... Качай давай дальше, Васяня... Если бы «брошь» меня просто перенесла, тогда бы я был самим собой, в своём теле, а тут... Да ну нах! Как железяка может перенести?.. Херня... Херня — не херня, а факт в том, что ты здесь и усы у тебя Чепая... Бл-я-я-а. Что же это получается? «Брошь» меня убила в момент перехода?.. Скорее всего. И бедняга Устимка увидел моё рухнувшее бездыханное тело, а душа улетела сюда... И тело моё, Василия Шилова, там уже давно отнесли на погост... Анисья порыдала над несостоявшимся мужем... Да уж... Не особо приятно осознавать, что твоё вместилище души закончило свой земной путь... Не особо приятно... Но погоди... А что означают слова сестрички, что я внешне изменился? Может и тело моё при мне?… Ёпт... Загадки — прятки... Всё, идём в эту действительность. Ну что, будущий герой Гражданской войны и множества анекдотов, что делать-то будем? Хоть что-то осталось в этой башке от тебя, Василий Иванович, или только усы твои имеем и покоцанное шрапнелью бедро, а в остальном я —что тот новорождённый телятя? Амнезию симулировать будем, здесь помню — здесь не очень, или как-то иначе выкручиваться из ситуации станем? А, склеротик? Алё-о-о, Василий Ива-ано-ови-ич! Меня здесь кто-нибудь слышит? Хрен на ны. Кому ты нужен? Писать тебе дальнейшую жизнь с чистого листа, Василий Иванович. Чепаев –— Шилов. Но, ёкарный бабай, хоть какие-нибудь инстинкты, мышечную память, ну хоть что-нибудь... Память — память, помоги, подкинь информации из прошлого моего сотельника, сомозговика. Ты же можешь, ты должна. Агась... Аж три раза. Твою — твою... И как теперь соответствовать этому времени? Чапай молчит, зараза... Так его, может быть, и нет здесь... Всё, остался только я один. А я, это кто? Подселенец или владелец? Захватчик? Думай, Вася, думай. Что мы имеем на сей момент в остатке? Реалии местные я не знаю. Как они тут сейчас разговаривают? Какие словечки можно произносить без опаски, а что сразу же выбиваться будет из общепринятого? Да уж... За языком следить придётся. А как с написаниями этих всяких ятей-хератей? Ой, мать моя, Светлана Ивановна!»
Постепенно истома сна обволокла сознание Василия, и он провалился в глубокую несуществующую реальность. Сон, как это ни странно, был спокойным. Разум смирился с неизбежностью свершившегося и отдыхал, готовясь к новому дню .
Разбудила его нежным прикосновением сестра милосердия. Вернее сказать, вначале нос Василия учуял приятный аромат лаванды, а уже потом было прикосновение.
«День прошёл, число сменилось, ничего не изменилось».
— Василий Иванович, температуру надо бы померить. И умыться. Тело протереть. В восемь часов Николай Николаевич и Михаил Дмитриевич с обходом по палатам пойдут.
— Доброе утро… Вас как величать? — снимая рубашку, обратился к девушке Василий.
— Марфа Семёновна, — с нескрываемым удивлением протянула медсестра.
С сочувствием покачала головой и, как-то по-солнечному, улыбнулась.
— Значит, доброе утро, Марфа Семёновна. А Дмитрий Михайлович, это у нас кто?
— Не пугайте меня, Василий Иванович! Вы всё позабыли? Это же наш замечательный врач-хирург, –— всплеснула руками сестра. — У него лёгкая рука. Многие ранбольные об этом говорят. Ну-с, давайте посмотрим, что у нас с температурой.
— И какой же приговор Вы вынесете, Марфа Семёновна? — понюхав тишком рубаху, спросил Василий.
На удивление она была чистой, и запах пота отсутствовал. Возможно, сестра милосердия переодела его в чистое, когда он находился в беспамятстве.
— Вы знаете, замечательно, как ни странно. Так что, готовьтесь к перевязке.
— Братцы, –— обратился к раненым Шилов, когда сестра удалилась, –— можно зеркало какое организовать? Чего там Марфа Семёновна говорила, что я изменился? Глянуть бы.
Ходячие зашевелились и, сняв настенное зеркало, висевшее над умывальником у входной двери, помогли пристроить его на подогнутые колени полулежавшего на кровати Василия. Отражение показало некий симбиоз мужчины лет тридцати с тёмно-русыми волосами и лицом русского богатыря Шилова из девяносто восьмого года, дополненное сине-зелёными глазами и пышными залихватскими усами мордвина Чепаева. Портрет в зеркале однозначно отличался от той знакомой Василию по фотографиям и документальным лентам внешности хозяина тела. Короткий нервный тонкий нос, тонкие брови в цепочку, тонкие губы... Всё это исчезло. Лицо сформировалось в более привычное Шилову, по прошлой его реальности, изображение. Внутреннее чутье подсказывало Василию, что Марфа Семёновна права, и плечи его сейчас явно пошире будут, чем у реального Чепаева. Шилов прекрасно помнил из прочитанных воспоминаний сослуживцев Чепаева, что был он из себя сухощавым. И кость теперь, однако, стала покрупнее. У Василия Ивановича руки тонкие, почти женские. Да и мышцы более заметно выражены, чем у субтильного Чепаева. Рост... Ну и росту он, однако, прибавил. Пусть не много, всего сантиметров шесть – десять, особо и не заметно, но кальсоны ему стали явственно короче.
«Это как, вообще? Перенесённое сознание в одночасье изменило и физику? Как это возможно? Из разряда ненаписанных сказок?»
Как бы то ни было, но Шилов понимал, что антропометрических данных никто, конечно же, с фельдфебеля не снимал и вряд ли обратит на подобные изменения особое внимание, но вот сестричка оказалась чрезвычайно внимательной. Собственно, а что тут удивительного? Она с ним сколько возится уже? Обтирает, ворочает. Градусник под мышку пихает. А может и с ложечки кормит... Ей ли не заметить перемены. Ну и ладно...
Примерно через полчаса палату посетили Петров и Горбенко.
Василий безошибочно определил, что сухонький, возраста годам эдак к полтиннику, доктор, с большими залысинами, приличными аккуратными усами и непонятной бородкой — если небольшой треугольник волос вдоль ямочки на подбородке можно было таковой назвать, — и есть тот самый знаменитый хирург из столицы.