Я пришёл дать вам победу

Эпизод первый. Год 1916.

Из омута тёмного, тяжёлого забытья пришёл чей-то голос... Невнятный, далёкий. Бу-у-бу-бу...

— Устимка-а, — вытолкнул непослушными губами Василий и словно со стороны услышал свой голос, вернее, то подобие голоса, которое просипело что-то похожее на: "Уф-фика-а".

Понятно, что никто бы не смог разобрать издаваемые Шиловым звуки, из которых никак не склеивалось нормально воспринимаемое слово. Потому и нет никакого ответа.

— Устимка-а, — вновь позвал Василий, облизав шершавым языком губы. В этот раз пошло поудачнее.

— Тише, касатик, тише, — прорвалось сквозь плотный гул в голове.

Пульсирующая боль методично била молоточком по темечку и отдавалась толчками в глазных яблоках.

— Всё хорошо, касатик. Всё хорошо. Успокойся.

Василий с усилием разлепил веки. Желтоватый свет, пробивавшийся через волны мутной пелены, беспощадно воткнулся в зрачки. Шилов зажмурился. Подождав минуту, насмелился вновь попробовать разлепить веки, чтобы наконец-то увидеть окружающий его мир. Он осторожно немного приоткрыл один глаз. Через узкую щелочку свет проникал уже не так болезненно. Василий решительно моргнул пару раз, и зрение стабилизировалось. Взгляд упёрся в чистый, белёный потолок. Прямо над головой Шилова тускло мерцала лампочка. Кто-то склонился над Василием, но чётко разглядеть, кто же это был, он не успел — сознание резко ушло.

Очнулся Шилов вновь от негромкого, неспешного разговора у кровати.

— Обратите внимание, Дмитрий Михайлович, наш метод борьбы с раневой инфекцией показал свою эффективность. Наряду с рассечением раны практику полного иссечения мёртвых тканей необходимо применять. Учитывая количество извлечённых у раненного осколков, происходит недурственное, я бы сказал, заживление бедра. — вещал на высоких тонах первый голос.

— Глупо отрицать очевидное, уважаемый Николай Николаевич. Выпадает из логики великолепного выздоровления внезапное беспамятство пациента. Ведь он, по сути, умер: прекратились сердечная и дыхательная деятельность. А потом, вдруг, непостижимым образом всё вернулось в норму. Откровенно говоря, на моей практике подобное встречается впервые. — отвечал ему более глубокий второй голос.

— Действительно, не укладывается в рамки разумного, объяснимого. Какой-то обратимый этап умирания. Но, уважаемый Дмитрий Михайлович, нам-то с Вами это в плюс. Человек жив и выздоравливает. А уж каким образом произошло его возвращение в мир наш грешный, об этом, я думаю, нас никто пытать не станет.

Голоса стали слышны не так отчётливо, словно у них, как у радио, убавили громкость. Вероятно, говорившие пошли к выходу из палаты. Василий понял, что речь шла о нём.

«Здравствуй, жопа, Новый год. И как это всё понимать, уважаемые? Это что же, выходит, молния, которую я видел в последний момент перед потерей сознания, — это был взрыв гранаты, и та троица залётных меня банально подорвали? А потом, исходя из услышанных слов, скорее всего, врачей-хирургов, я умер? Но вдруг почему-то вернулся? — подумал Шилов».

«И кто-нибудь объяснит мне, страдальцу, как я тут оказался? Кто меня сюда притащил? Устимка сбегал в поселение и позвал общинников? Но как они из диких гор доставили меня в райцентр? С Евсеем и Маркелом мы на лошадях добирались почитай пять дней. А если пёхом?»

Василий в этот раз открыл глаза без особых физических страданий и скептическим взглядом осмотрелся вокруг.

«М-да уж. Бедновата больничка, однако. Сельская, скорее всего. Даже и не думал, что у нас такие где-то ещё остались. Уверен был, что даже в самом дальнем захолустье Тьму-таракани заботливое государство отстроило медикам достойные хоромы. Возможно, староверы выбрали ближайший населённый пункт и только им известными кратчайшими тропами привезли или принесли меня, геройски закрывшего грудью подступы к Родине, всего такого поранетого насквозь на фронтах непримиримой борьбы с кровавыми супостатами. Смех смехом, а вопросов — громадьё.»

В палате стояло семь кроватей. На некоторых сидели, а на других спали мужики сплошь в бинтах. У некоторых из них отсутствовали конечности. В нос шибало карболкой и эфиром.

За дверью что-то загремело. Мужики оживлённо загудели, и в дверной проём вкатилась тележка с кастрюльками. Толкала этот транспорт перед собой девушка в одеянии сестры милосердия дореволюционных времён, в белой косынке, с простоватым, но прекрасным именно от этой простоты, лицом и обалденно красивыми глазами. Даже на расстоянии было понятно, что они красивы. Не обращая внимания на вялые возмущения населения палаты, «кормилица» в первую очередь направилась к Василию.

- Ну что же Вы, голубчик Василий Иванович, так нас всех перепугали? Это же просто уму не постижимо. Сам Николай Николаевич Петров из Военной академии из Петрограда Вас оперировали. Профессор хирургии. Шестнадцать осколков извлекли. Всё шло так замечательно. На поправку пошли, и тут такое устроить... Умирать собрались... Расстроили Николая Николаевича... И нас всех... И сами вон даже личиком изменились. Как другой человек стали. Благо хоть усы лихие остались. А то и телом вширь будто раздались и ростом прибавили. И волосики попышнее закудрились. Эвон как на Вас смертушка отметилась.

С неожиданной теплотой в голосе, высказывая Шилову неодобрение, с искренней нескрываемой жалостью поглядывая на него, девушка между делом помогла ему приподняться и присесть на кровати. После этого ловко взбила подушку и подложила её под спину Василию. Убедившись, что Шилов устроился удобно, сидит крепко, наполнила тарелку борщом с изумительным запахом. Василий молча принял блюдо, в знак благодарности кивнул, взял в руку ложку и сразу же отметил, что рука была его и одновременно не его. Нет, она была таких же привычных размеров, с редкими волосами, с широкими пальцами, но всё же что-то было не таким, как обычно. Рука была, как бы поточнее сформулировать, мужиковатой, что ли? Заскорузлой. Рука работяги. Осмысливая поступающую визуально информацию, Шилов молча приступил к приёму пищи.

«Что за хрень?»

Он размерено жевал душистый хлеб и пытался выстроить мысли в логический ряд. А мысли упрямо не хотели строиться, толкались, наползали друг на друга, образуя полнейший бардак.

«Уймись, башка! Давай пройдёмся по фактам. Наряд медсестрички довольно не привычный... Я таких и не помню... Как это не помню? Помню... И даже очень хорошо. Только я помню из других времён подобное облачение... Дальше... В палате мужики все имеют последствия ранений... Это и к бабушке не ходи... У них явно не бытовые увечья и получены они не в пьяной драке. Халаты на них какие-то древние... Блин... Ну и?.. И... В том, что я куда-то конкретно вляпался, сомнений уже нет никаких. И это первый — факт. Да ну на фиг... Бред полнейший... Э-э, дружок... Бред -— это симптом, а не определяющая черта личности. Рассуждай трезво. Воспринимай ситуацию адекватно. Где твоя психологическая спецподготовка десантника-разведчика? Включаем дальнейший анализ. Ранения бедра у меня реально есть. Причём ранения, как я понимаю, шрапнелью. И это тоже — факт. Делаем определённый вывод: это не та троица стрелков-флористов постаралась меня лишить жизни. Возникает резонный вопрос: и где же тогда меня пометили подобным образом? И главное, кто? И не маловажно, когда?.. Я знаю?.. Что у нас дальше? Обращаются ко мне, как и положено. Василий Иванович. Но, однако, смущает уточнение сестрички, что я изменился как-то... Не тупи, Вася... Ты руки свои видел? И что бы это значило? Так-так... Восстанавливаем картину... Как же всё-таки всё произошло?.. С-у-у-ка, (уж прости, отче правый, но буду сейчас богохульствовать) вся эта мутатень произошла из-за твоей «броши», Тихон. Я протягивал её, отдавая Устимке, и… и нечаянно надавил на ней на камень... И... А что «и»? Всё-о-о! Дальше — я уже тут... В этих ебенях... Кстати, хотелось бы знать, в каких? Твою мать!.. Спокойно... Качай логику, Вася... Со слов, опять таки той же сестрички, я «собирался» умереть... Уже здесь, в больнице, или что это, госпиталь... Осложнение от ранения в бедро... Осколками. Ничего не понимаю... Бля-я, а что с Устимкой? Не пострадал ли и он от этой херовины?.. А если вот так?»

— Братцы, извиняйте, какой у нас нынче год?

Соседи по палате дружно перестали жевать и, как в стоп-кадре, зависли с ложками у ртов.

— Ну Вы даете, господин фельдфебель. Валерий Митрич, Чепай народ решил повеселить! Гы-гы! Памятью тронулся? — подпрыгнул тощим задом на кровати у окна мужик годов тридцати с забинтованными левой рукой и левой ногой.

— Охолонись, Степан, — одёрнул прыгунка ближайший к Василию сосед, к которому, надо полагать, тот и обращался.

По внешнему виду мужчины однозначно определить его возраст было довольно проблематично. На лице человека уставшего от жизни, с глубокими морщинами на лбу и щеках, жизнеутверждающе блестели глаза. Голос у соседа был молодой, и кожа на правой руке была, как у молодого. На месте левой руки бинтами серела культя.