Страница 16 из 35
Эпизод одиннадцатый. Год 1933.
— Хучь ты мне и сродственник! Хучь и кровь от крови мы с тобой, но обчественное замать не дам!
Слюни летели во все стороны. Бунин абсолютно оправдывал свою фамилию своим вырвавшимся наружу нравом. Он метался по тесной избёнке, сотрясая над головой сухонькими кулачками.
— Ишь, чё удумал. Дурней себя ищешь, Минька?
Он резко подскочил к Михаилу и сунув ему под нос кулачок, проверещал:
- Ты, змей, у меня ишшо попомнишь!
Дружбин с досады хрястнул сапогом об пол. Корил он теперь себя за то, что не дождался ухода дядьки, да умная мысля приходит опосля.
Когда радостный Михаил втиснулся в свою хибарку, Бунин, отвалившись спиной на стену, по-хозяйски облокотившись левой рукой на припечье, восседал за столом. Алёна, накинув чистую тряпицу на выскобленные доски стола, выставила всё, что было в доме. Как иначе то, дядька родной, мужнин, как-никак, пришёл в гости. Отдавая пряным рассолом, стояла квашеная капуста, парила только что вынутая из чугунка картошка. Блестели твердыми боками огурцы. Заначенная для великого события бутылка самогона так же потела холодным стеклом на столе.
— Дядько, здоров были, — приветливо воскликнул Михаил.
— Здоров, здоров, Минька! — вальяжно протянул Бунин. — Вот, заглянул на огонёк. Дай, думаю, проведаю племяша. Погляжу, как живёт. Чем дышит.
— Дак, чего уж. Живём помаленьку, — неуверенно обведя взглядом стенки дома, произнёс Дружбин.
— Жировать – не жируем. Братовья малые вот только всё на подножном корме. Голодно немного.
Дядька глянул на Стёпку с Ванькой, бритые головёшки которых торчали на печном лежаке.
- Ни чё, живодристики, выдюжим. Все голодуют, не тока вы одни. Все на подножном корме. Иде ж другое чё взять? Вот уборошную загуторим, там, глядишь, чё и отломится. Небось, государство не забудет.
Михаил задумчиво сидел у двери на лавке и, почему-то, не проходил к столу.
- Чё не садисси? Проходи, давай. Сидай. По стопарику дерябнем,нутро порадуем, - махнул призывно рукой Бунин.
- Да мне ещё на ток сегодня. Зерно пошло.
- И чё? Ты не за баранкой, поди ж. Па-а - думаешь, запах! – наливая в стаканы самогон, протянул Семён.
- Подсаживайся, паря. Эй, стригунки, а ну-у, …чё вам дядька дасть, – задрал голову к пацанам Бунин и щедрой рукой подал две ещё горячие картофелины.
- Шамайте! Ни чё-о, выдюжим. Не дадим с голоду сгинуть. Не чужие чай. Подмогнём роднёй. Нешто мы не понимаем, как оно тянуть обузу родительску. Да-а, досталось тебе, Минька. Сеструха моя, царствие ей небесное, настругала голопузых, а тебе – маета.
- Да нет, я ни чё. Братовья же, – стараясь, как можно спокойнее, ответил Михаил, хотя слова Бунина ему не понравились.
- А чё, хлеба-то нет? – не слушая его, обернулся к Алёне, стоявшей справа от него у окна, Семён.
Женщина нервно теребила передник.
- Мука кончилась. Вот, думала к тётке Дарье сбегать, попросить в займы.
- Тю-ю! Да у нас то откуль мушица? Сами толокно промышляем, - отмахнулся дядька, опрокидывая стакан.
Задержал дыхание, провожая горячительную влагу по нутру, дождался, когда упадёт, зычно выдохнул, сунул в рот щепотку квашеной капусты.
- Зернишка бы чуток в колхозе получить. Хушь на пару лепёшек. Обещают, ныне отоварить. Чё на току то бают? Дадут?
Михаил хмыкнул. Взял с лавки чистую рогожку, расправил её и бросил к себе под ноги. В минутной задумчивости поскоблил пятернёй слипшиеся от мякины волосы и, махнув рукой, стал стягивать сапоги.
- Как же, дадут они. Пока сам не возьмёшь, шишь чего дождёшься.
Из сапог посыпалось на ткань зерно.
- Вот, зашёл в гурт. Зерно в сапоги насыпалось, – довольный своей выдумкой хвастался Михаил.
- На пару лепёшек наберётся. Столчём, пацанов накормим, – стягивая второй сапог, рассуждал Дружбин.
Дядька молча задвигал кадыком. Гнев спёр его дыхание. Нет, не зерна ему было жалко и не за колхозное добро он радел. Задело его то, что менее минуты назад он помянул о мечте получить зерна на пару лепёшек и вот, пожалуйста, племяш вываливает пшеницу как раз на эти две - три лепёхи. А у самого Семёна такой возможности поиметь зерна нет.
- Во – о – руе - ешь?.. У колхоза?.. У государства?.. Да ты как?.. Да ты…
- Дядь Семён, ты чего? – растерянно посмотрел на Бунина племянник.
- Жрать то малым надо чего-то. Я ж не для себя. На себя и на Алёнку уж давно рукой махнул. У них вон брюхо к хребту прилипло. Они-то за что одну крапиву да пузики [1] трескают?
Михаил распалился. Крупные желваки загуляли по скуле. Он резко рубанул рукой, рассекая воздух.
- Ворую, говоришь? Да, ворую! Что, обеднел твой колхоз от горстки зерна? Нартов вон харю нажрал такую, что лошадь его жопу еле тянет. Суставы у неё трещат. Этот член партии брюхом ноздри чешет, а Неплюевы, эвон, уже шестые в деревне, кто дитёв своих от голодухи хоронют. Ты хошь, чтоб и наших на луговину снесли? Это ж племяши твои. Кровь от крови…
- Хучь ты мне и сродственник ! Хучь и кровь от крови мы с тобой …
Бунин спешно плеснул в стакан самогон, закинул спиртное в глотку и, сграбастав куцый картуз с лавки, выскочил из избы. Михаил обречённо опустил опухшие от косовицы руки…
Алёна мелко вздрагивала плечами, глотая слёзы. Пацаны, проглотив картофелины, сладко посапывали на печи. Михаил нервно курил у двери, едва приоткрыв её, чтобы дым вытягивало в сени.
… В сенях жалобно заскрипели половицы. Запах свежего гуталина ворвался в жильё, опережая хозяев надраенных сапог. Дружбин слышал, что Васюнин был вообще - то не зверствующим сотрудником доблестных органов. Мужики, опасливо озираясь, судачили на перекурах, что в день, когда постучат в твою дверь, лучше было бы, если стучащим оказался бы Васюнин. Сергея Ерофеевича выдвинули в кресло начальника окружного ОГПУ по прибытии на родные земли, после того, как он упросил Блюхера отпустить его из армии на покой. Стали сказываться старые раны Гражданской. Временами конвульсивно дёргало порванное осколками плечо...
... – Обидно, Сергей Ерофеевич! Такого начальника погранотряда мне на твоё место подобрать будет сложно. Может, потянешь ещё годик – другой. В погранучилище приметил я не так давно мужика смышлёного. Видно, что не из-за формы лямку армейскую тянет. Не пустоголовый. Чернышёв [2] приглашал меня на учения погранцов своего округа и там я наблюдал за этим мужиком. За дело радеет, и о бойцах думает. Он готовый начальник отряда. Его учить - только портить. Как выпустится, к себе планирую забрать. С ГПУ, думаю, вопрос утрясу. Вот ему и твоих ребят доверить не боязно. Дождись его, а?
– Василий Константинович, ты меня знаешь. Не припёрло бы, не просил. Сам за себя боюсь. И голова клинит. Контузия, наверное, проснулась. И плечо так рвёт, что готов зубами руку оторвать. В глушь уйду. Старики у нас на Алтае – знатные травники. Авось подлечат.
Блюхер задумчиво посмотрел на дернувшееся в непроизвольной конвульсии плечо Васюнина и твёрдой ладонью обхватил израненную руку комэска.
- Ну что ж! Давай, обустраивайся в лесах сибирских. Не ровён час и мне приткнуться надо будет, - криво усмехнулся и добавил. - На лечение.
... Васюнин прибыл в Барнаул аккурат к Октябрьским праздникам. Город готовился к демонстрации.
На центральном проспекте крепили транспаранты, прославлявшие величие народной революции.