Страница 96 из 125
В ту же секунду город содрогнулся, будто прошла подземная волна: дома застонали, фиолетовый купол над Кремлём вспыхнул ярче, волны искажения пробежали по улицам с новой силой, как вода, если выпустить её из плотины. Всё стало чуть-чуть быстрее, тревожнее — будто кто-то резко прибавил темп разрушающейся симфонии.
— Прекрасно, — сказал Егор, почти ласково, словно сам себе, словно городу, который давно устал от всех этих катастроф. — Ещё один нажал не ту кнопку. Теперь меня точно переведут в академию наук, в отдел идиотизма. Им там как раз не хватало специалиста по самоуничтожению.
Он снова рухнул на бок, чувствуя, как в теле кончились запасы — сил, упрямства, даже банального страха. Глядел в небо: фиолетовая сфера над Кремлём дышала, росла, становилась всё ярче, и внутри, если всмотреться, будто кто-то шевелился. Огромная, страшная, родная — как сердце города, которое вот-вот разорвёт все артерии.
Егор моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Глаза щипало — то ли от гари, то ли от усталости, то ли от того, что в воздухе теперь вместо кислорода одни воспоминания.
— Если это Госплан внедряет план по дематериализации населения, — пробормотал он, — то поздравляю: у них получилось. Даже перевыполнили.
Он прикрыл глаза. В голове стоял белый шум — не радио, не вой сирен, а что-то другое, тёплое, старое. Под этим шумом вдруг прорезался женский голос, такой же далёкий и близкий, как кухня на другом конце города, где пахнет кофе и где всегда ждут:
«Держись, любимый... мы рядом...».
— Катя... — хрипло отозвался он, не открывая глаз. — Если рядом — принеси аспирин... и новое тело...
Он засмеялся, тихо, почти беззвучно — так смеются только те, кто уже всё понял. Смех получился слабым, но чистым, как последний звук в пустой квартире.
Потом медленно, осторожно, чтобы не разлететься на куски, опустил голову на раскалённую черепицу, прижал к груди цилиндр — как ребёнка, как последнюю свою ценность, как ключ ко всему, что ещё осталось настоящим, — и прошептал:
— Я это сделал, — выдохнул Егор, скалясь в улыбке, в которой больше было усталости, чем сожаления. — Я, психиатр без допуска. Ну и пусть. Хоть диагноз поставил верно: Москва — окончательная стадия коллективного безумия.
Сфера над Кремлём засияла сильнее, рванула светом так, что небо будто на секунду стало белым, как перегоревшая лампочка. В воздухе запахло озоном, металлом и чем-то ещё — будто время, наконец, расплавилось и теперь капало с облаков на крышу, где лежал человек, ничего не понимающий, но упрямо живой.
А Егор лежал, полуулыбаясь сквозь кровь, чувствуя, как изо рта уходит жар, а в голове — тишина. Он думал медленно, будто мысли проходили через трещины в черепе, просачивались на свет, как слабый луч среди бетонной пыли:
«Главное, чтобы история не посчитала это счастливым концом».
И Москва, казалось, тоже слушала эту мысль, не торопясь отвечать.