Кровавый нарком

Глава 38: Бред по Арбату

Егор спускался по пожарной лестнице осторожно, будто договаривался с ней о временном перемирии: “ты меня не убиваешь, я тебя не проклинаю”. Каждая ступень жалобно скрипела, как старая бабка, гнулась под ботинком, упиралась — то пяткой, то ржавым болтом — в самые больные места.

— Тихо, зараза, — бормотал он, стискивая перила. — Если я упаду, то на твоей совести ещё один невинный психиатр.

Ступень издала мерзкий, протяжный звук, похожий на издевательский смех, и тут же подломилась. В следующее мгновение Егор взвыл, пролетел в воздухе пару нелепых секунд и с глухим грохотом рухнул вниз на бетон, издав звук, будто мешок с картошкой уронили на старое пианино — много аккордов, ни одной ноты радости.

— Отлично! — выдохнул он, хватаясь за ногу, где боль пульсировала, как звон в ушах. — Психиатр, вывих и философское отчаяние. Полный комплект.

Он осторожно сел, откинулся спиной к стене, пытаясь отдышаться, одновременно и матерясь, и смеясь. Огляделся. Арбат — если это вообще был Арбат, если этот город всё ещё подчинялся хоть каким-то законам Москвы — шевелился, дышал, жил своей, мутной жизнью. Дома плавно покачивались, будто их строили из желе или из привидений, витрины тянулись вверх, как ленты в руках фокусника. Над дверью моргала вывеска: старая “Булочная №3” вдруг превратилась в неоновое «КОФЕ TO GO», и это “to go” почему-то светилось фиолетовым.

Он вдруг понял: мир окончательно решил не только обновиться, но и подурачиться — а он здесь главный невольный зритель.

— Прекрасно, — пробормотал Егор, отряхивая с джинсов бетонную пыль и морщась от боли в ноге. — У нас теперь межвременной гастроном. Вот чего не хватало Москве — выбора между "булочной" и "кофе to go" безо всякой реальной альтернативы.

Прохожие двигались по Арбату ровными, монотонными рядами. Мужики — в шинелях и фуражках, бледные, как из-под копирки, женщины — в платках, с усталыми плечами. Все шли удивительно синхронно, будто невидимый дирижёр задал шаг. Никто не говорил, не встречался взглядами. Лишь чёткий шорох подошв по камню, и где-то на краю слуха — низкий гул, похожий на эхо далёкого, усталого ветра. Воздух звенел, казалось, что время здесь тянулось иначе — тягуче, настороженно.

— Эй! — крикнул Егор, вцепившись в стену, пытаясь подняться. — Кто-нибудь!

Ближайший мужчина вдруг остановился, словно споткнулся о слово. Медленно повернулся к Егору — шаг, ещё шаг, и теперь его лицо оказалось в фиолетовой тени от моргающей вывески. Это было не лицо, а маска: гладкое, чуть влажное, будто из воска, черты нерешительные, рот вылеплен неумелой рукой. Глаза стеклянные, пустые, ни одной живой искры, только отражение неоновых букв.

— Товарищ, — прохрипел Егор, пытаясь придать голосу хоть видимость уверенности, — скажите, в какую сторону... — он махнул рукой куда-то, сам не зная, где здесь теперь верх, где низ, — Лубянка?

Мужчина замер, челюсть его чуть отвисла. Изо рта тихо вылетел дымок, как из старой печки, а потом этот безжизненный рот заговорил, густым, чуть вибрирующим голосом диктора двадцатых:

— Лубянка — центр советской мысли и дисциплины. Да здравствует товарищ Сталин!

Голос прозвучал так торжественно и искусственно, что по спине у Егора пробежал холодок, а мир вокруг, кажется, затаил дыхание — будто сейчас зазвучит гимн и начнётся что-то, что ни один психиатр уже не сможет описать даже в самом отчаянном отчёте.

Егор моргнул. Мир не изменился, только стал ещё более абсурдным.

— Чудесно. Я разговариваю с радиоприёмником, — пробормотал он, чувствуя, что где-то на задворках сознания внутренний санитар уже спешит с рубашкой.

Прохожий моргнул — ровно в такт ближайшему фонарю, короткой вспышкой, и тут же повернул обратно, исчезая в потоке одинаковых фигур. Ни одной складки на шинели не сбилось с ритма. Всё вокруг двигалось в этом странном синхронном балете — город как будто репетировал собственную судьбу.

Егор, шатаясь, поднялся и побрёл по брусчатке. Камни под ногами вздрагивали, поднимались и опускались, будто под улицей кто-то тяжело дышал, лениво ворочаясь во сне. Ветер налетел сбоку, принес с собой свернутую газету — она со шлёпком прилипла ему к лицу. Егор отдрал её, машинально развернул и прочитал заголовок:

«ТРОЦКИЙ РАЗОБЛАЧЁН!» — чёрные, жирные буквы вдруг вспыхнули и мигнули на его глазах: «КУРС БИТКОИНА РУХНУЛ!»

— Да ну вас всех, — выдохнул Егор, отпуская газету обратно в порыв ветра. — Я и без вас в психозе.

Он подошёл к витрине булочной, пытаясь нащупать хоть какую-то точку реальности — но за мутным, отпотевшим стеклом отразился не Арбат, а его собственная кухня. Современная, с блестящей микроволновкой, потёками кофе на столе, стопкой немытой посуды, и, как ни странно, календарём на 2025 год, где чёрным маркером обведён сегодняшний день.

У окна стояла женщина. Катя. Волосы растрёпаны, глаза опухшие, лицо усталое, растерянное. Она держала в руках фотографию — его, немного мятый снимок, тот, что всегда валялся на полке в прихожей. Она смотрела на него долго и так, будто надеялась, что из снимка вот-вот прозвучит голос, хриплый, живой, упрямый, как когда-то вечерами.

И за стеклом, между прошлым и будущим, Егор сам не понял, кто здесь призрак — он, она, или весь этот фиолетовый, взбесившийся город.

— Катя... — выдохнул он, не веря ни глазам, ни стеклу, ни собственному голосу. — Нет, нет, нет, пожалуйста...

Она что-то сказала, едва заметно шевеля губами. Звука не было, но Егор — с болезненной ясностью — прочитал: «Где ты?»

— Я тут! — заорал он, бросаясь к витрине, с размаху ударяя кулаком по стеклу. — Здесь я! Слышь, Катя, я здесь!

Стекло задрожало под его рукой, на нём медленно пошли трещины, расползаясь тонкими молниями, как сосуды по бледной коже. Между трещинами просочился фиолетовый свет — тот самый, что теперь жил в городе, пробегал по проводам, дышал в каждом углу, как вены на теле мира, как предупреждение.

— Катя! Слышишь меня?! — кричал он, уже хрипя, выбивая из стекла собственное отражение, пока между ними не осталось ничего, кроме света и тонких, дрожащих линий.

Изображение на секунду замерцало — будто не решаясь исчезнуть. Она посмотрела ему прямо в глаза, взгляд был живой, испуганный и упрямый, как в те минуты, когда он уходил, хлопая дверью. И вдруг всё пространство вокруг стало зыбким, исчез шум улицы, город отступил — и на миг он почувствовал: тёплый, домашний воздух; острый запах кофе, тот самый, который она не могла варить без пенки; и даже старый ритм часов на кухне, который всегда нервировал гостей. Всё было там, за этим слоем стекла, за фиолетовыми прожилками, совсем рядом — почти здесь.

На мгновение ему показалось, что он вот-вот сможет вернуться — стоит только сделать шаг.

— Егор! — её голос вырвался сквозь трещину, сорвался с губ и стал ветром, настоящим, тёплым, человеческим, который донёсся до него через гул, сквозь всё это сумасшествие. — Возвращайся!

— Я пытаюсь! — крикнул он в ответ, сам не веря, что голос всё ещё способен выйти наружу. — Но, знаешь, тут некоторые сложности с расписанием электричек!

Она улыбнулась — впервые за всё это время, сквозь слёзы, сквозь отчаяние, сквозь фиолетовый свет, который плясал между ними и делал этот миг почти невозможным. Её улыбка была такой живой, что у Егора внутри что-то оборвалось, а потом треснуло снаружи: свет вспыхнул ярко, режуще, трещина в стекле резко захлопнулась, с хрустом и злым щелчком, как рот рассерженной реальности, не желающей терпеть даже минуту слабости.