Страница 78 из 125
Она улыбнулась — по-настоящему, будто всё остальное неважно, будто сейчас их никто не разлучит. Глаза её уже стекленели, но в этой улыбке был светлеющий упрёк, что он так и не понял самого главного.
— Прости... — сказала она едва слышно, и её рука вдруг стала совсем лёгкой, почти невесомой, как дым.
Пальцы выскользнули из его ладони.
— Нет!!! — заорал он, рванулся следом, пытаясь схватить воздух, но воздух не схватился, не дал никакой опоры, не спас, не удержал.
Надежда ушла вниз — туда, в самый центр фиолетового водоворота. Свет сомкнулся над ней, обволок, проглотил её так, будто её никогда не было — ни здесь, ни в этой комнате, ни в этой вселенной. Осталась только пустая ладонь и гул, невыносимый, как память.
— Вернись! — заорал он, голос срывался, захлёбывался эхом, будто летел по туннелю, в котором никогда не было выхода. — Я же даже не понял, женаты мы были или нет!
Ответа не было. Только оглушающий, вязкий гул, который заполнял уши, рот, легкие, всё, не оставляя места даже для воспоминаний.
Фиолетовая воронка начала тянуть и его — не рывком, а так, как умеет только что-то по-настоящему бюрократическое: неумолимо, методично, без всяких эмоций и права на апелляцию. Это была не сила ветра, не вихрь, а сила, которая действует как налоговая — медленно, но верно, и ты никогда не знаешь, где именно сделал ошибку.
— Прекрасно, — прохрипел Егор, когда почувствовал, как ноги отрываются от пола, а тело летит куда-то вверх, в небо или в чёрную дыру — уже неважно. — Теперь я ещё и в космос провалюсь без санитарной книжки.
Он пролетел мимо расколотого генератора, и в этот момент искры сыпались ему на плечи, на голову, обжигали кожу, волосы встали дыбом, как у карикатурного героя. Где-то в глубине сознания мелькнула абсолютно идиотская мысль:
«Если я выживу — я запретил бы всю физику. Особенно советскую».
Падение — или полёт? — длилось целую вечность, в которой всё вокруг становилось расплывчатым, как за мутным стеклом. Звуки растягивались, превращались в сиреневый звон, а потом и звон стал сиреневым светом, и света было больше, чем памяти.
Он кричал — долго, с отчаянием, рвал голос, пока не понял, что звук не выходит. Ирония, достойная НКВД: психиатр, потерявший голос в бездне времени.
А потом — тишина. Глухая, окончательная, как хлопок крышки гроба или выстрел в бетонном коридоре.
И последней мыслью было:
«Главное, чтобы не опять в тридцать девятый».