Кровавый нарком

— Доктор, крути, пока не станет поздно!

— Поздно уже стало минут двадцать назад! — всхлипнул Егор, стиснув зубы, чувствуя, как трясётся всё тело, а не только пальцы.

Он упёрся обеими руками, уткнулся лбом в плечо Надежды, на секунду задержал дыхание, будто ждал последнего приговора, и рывком провернул цилиндр, вложив в этот жест весь остаток злости, ужаса и усталости.

Щёлк.

В тот же миг разряд ослепительно-белого света вырвался из шара в центре комнаты. Он ударил по кабелям, те взвизгнули, как живые, выгнулись и треснули, по стенам побежали молнии — синие, фиолетовые, ядовито-белые. Воздух задрожал, густо зазвенел, будто кто-то дернул за рояльные струны прямо в черепе. Металл загудел, зазвучал низко, печально, воздух стал плотным и горячим, и в лицо Егору хлестнул жар, обжигая губы, ресницы, каждую складку кожи.

Всё вокруг зазвенело, будто вся эта чудовищная комната — не комната, а колокол, который наконец-то дождался своего удара.

— Что ты сделал?! — прокричал Лев, а его голос прозвучал так, будто трещина пошла не только по бетону, но и по всей этой ночи, по нервам, по остаткам разума.

— Сам не понял! — выкрикнул Егор, держась за рычаг, будто это единственный якорь в плывущей реальности. — Кажется, я починил вашу Вселенную или окончательно её испортил!

Фиолетовые линии, словно капли чернил, начали стекаться по стенам в сложные символы. Символы плавились, перетекали друг в друга, выползали в лица. Лица — изломанные, зыбкие, будто выжженные на стекле, — вытягивались в фигуры. Фигуры зашевелились, одни — медленно, другие резко, и от этого движения по коже побежали мурашки: казалось, комната наполнилась целой толпой призраков, пришедших за своими счетами.

— Это... что такое? — прошептал он, не веря своим глазам. Пальцы побелели, зажимая холодную, уже бесполезную рукоятку.

— История, — ответил Лев, хрипло, почти спокойно. — Она возвращается.

— Пусть возвращается с претензиями к авторам, не ко мне! — выдохнул Егор, пятясь назад, пока спиной не упёрся в что-то острое и, кажется, живое.

Волна ослепительного света поднялась из центра шара, взметнулась вверх, пронзила потолок — осветила трещины, гвозди, чужие тени, которые закружились под самым сводом. Гул стал оглушающим, всё дрожало, как при землетрясении.

Рудаков рухнул на колени, уткнулся лицом в ладони, судорожно хватаясь за уши.

— Вы все сгорите! — крикнул он, захлёбываясь страхом.

— Так хоть не замёрзнем! — отозвался Егор, и в этом ответе было столько отчаяния, что даже шар, казалось, вздрогнул от смеха.

Шар взревел, как паровоз, вырывая из себя пучки света и жара, будто готовился унести всех в небытие. Кабели, натянутые по стенам, начали лопаться с треском, брызги электричества плясали по полу. Воздух загудел — густой, плотный, будто в лёгких поселилась гроза.

— Лев! — закричал Егор, пытаясь перекричать неистовый вой машины. — Что теперь?!

— Теперь — всё! — донёсся ответ, тонущий в общем гуле.

— Это очень расплывчатая инструкция! — выдохнул Егор и, бросив всё, рванулся к Надежде. Он схватил её холодную, вялую руку, сжал, будто мог вернуть в неё жизнь одной только силой воли.

— Если ты меня слышишь, — пробормотал он, склонившись к её уху, — скажи, куда тут выход!

В этот момент шар взорвался светом. Фиолетовая волна накрыла всё вокруг — стены, потолок, Льва, Рудакова, тени, страх, даже запах крови и озона.

«Вот и всё», — успел подумать Егор, чувствуя, как исчезает пол под ногами, как растворяется всё, кроме горячей руки в ладони. — «Если это сон — пусть хотя бы будильник будет тихий».

И комната исчезла. Всё исчезло. Остался только белый, оглушительный, невозможный свет.