Кровавый нарком

— Лубянка. Вас ждут.

— Это... срочно, да?

Мужчина ничего не ответил. Он просто слегка повернул голову, как будто таким жестом можно было отменить любые дальнейшие вопросы, и стал смотреть в угол, где висело полотенце.

— Там кто-то за полотенцем? — уточнил Егор. — Или просто пауза для нагнетания?

— Быстрее.

— Хорошо, хорошо. Без паники. — Он нацепил пиджак, который больше походил на транспортировочный мешок для картошки, и запихнул в карман красную тетрадь. Лампу под матрасом потрескивала, как будто возражала.

— Это... а заключённый, он... кто?

— Особый. Вопросов не задавать.

— Я не задаю. Просто... медик должен быть... ну, в курсе психиатрического — я же не сапожник, чтоб без колодки работать.

— Разрешения не требуется.

— Я не спорю. Просто у меня, знаете, шнурок где-то под тумбочкой. Без шнурка — не по уставу.

— Десять секунд.

— Уже всё! — он, задыхаясь, натянул ботинок, даже не попытавшись определить, правый он или левый. — Готов. Почти. Ну, в пределах допустимой степени...

— Идём.

Мужчина развернулся неохотно и точно, как будто всё это время не был человеком, а лишь временно принявшей плоть директивой — аккуратной, строгой и неизбежной. Ни звука от шагов, ни жеста прощания. Просто разворот, молчаливый поворот спины, как пункт в уставе, исполненный до точки. Он исчез за дверью, не глядя, открывая за собой проём, который пахнул тем, что всегда ждёт за пределами личного пространства: холодом, лестничной влажностью и ощущением, что дальше начинается зона прямого подчинения.

Егор задержался на месте, словно система внутри него ещё не выдала разрешение на движение. Глаза скользнули к кровати. Из-под матраса, на границе видимости, едва заметно выступал угол лампы.

Она больше не трещала. Она вибрировала. Слабо, настойчиво, как натянутый провод, на который дует сквозняк, или как дактилоскоп, определяющий код по отпечатку судьбы. Вибрация не пугала, но вызывала ощущение, что лампа не просто активна — она ждёт своего момента. Работает в фоне. Записывает.

— Не вздумай взорваться, пока я не вернусь, — буркнул он, почти привычно, как разговаривают с вещами, которые однажды уже отвечали.

Он вышел, не оборачиваясь. Дверь захлопнулась за ним с характерным ударом, будто ставя печать на сцену. Сквозняк, как дежурный наблюдатель, подул из коридора, подняв край шторы и заставив её плавно опуститься обратно — как рука, махнувшая в след.

Комната осталась одна.

И под полом, с лёгким отголоском нетерпения, снова начался гул.