Страница 111 из 125
Где-то в этом реве ещё звучал голос Матвея — еле уловимый, но всё такой же ровный, как и прежде:
— Ты — последний хранитель.
— Я просто человек, — прошептал Егор, но уже знал, что это только наполовину правда.
Портал впереди раздвинулся, стал шире. Там, в золотом мареве, стояли его семья. Катя держала Серёжу за руку, улыбалась так, что можно было поверить — всё это было не зря.
— Папа! — крикнул мальчик. — Быстрее!
Тамара закричала тоже — не словами, а всей собой, надрываясь так, будто могла сорвать швы у самой Москвы:
— Егор! Не смей! Нам нужен ты! Здесь!
Он посмотрел на неё — упрямую, живую, грязную, раненую, как сама жизнь. Потом — на свет, туда, где стояли те, ради кого всё это вообще началось.
И вдруг хохотнул, легко, без остатка боли:
— Как всегда, — сказал он, будто шутя с кем-то за столом, — между женщиной и вечностью.
И шагнул вперёд.
Свет захлестнул его, алтарь треснул, по залу рванула золотая волна, ударила наружу, побежала по туннелям, улицам, крышам — как электрический ток, как давно забытый выдох. Сфера над Кремлём вспыхнула и исчезла, растворилась в небе, а Москва — старая, потрёпанная, запылённая — вдруг вздохнула, как будто только что родилась.
А внизу, среди обломков, Тамара опустилась на колени, прижала к груди треснутый осколок цилиндра, уткнулась в него лбом.
— Дурак… — прошептала она, голос дрожал. — Живой ты или нет… всё равно спас.
И над ней всё ещё кружилась золотая пыль, оседала медленно, плавно, как первый снег, который всегда обещает новую зиму, новую весну, и новую, такую невозможную жизнь.