Семь незнакомых слов

2.04. Ваничкин приходит на помощь

Вернувшись домой, я сообщил родителям, что поступил учиться на юриста — сейчас эта специальность востребована куда больше, чем профессия историка.

— Это правда, — деловито подтвердила мама. — Время историков прошло.

— Ты хотела сказать: «ещё не настало»? — шутливо поправил её отец.

— Какая разница — «прошло», «не настало»? — отмахнулась она с лёгким раздражением. — Ты же понял, о чём я!

Отец промолчал: мама уже полтора месяца работала в недавно открывшемся у нас представительстве одной из французских фармацевтических компаний — первая же её зарплата оказалась в два раза больше отцовской, что внесло в отношения родителей новую, едва уловимую, нотку — неприятную для отца.

Родители, естественно, никогда не слышали об учебном заведении, в котором мне предстояло постигать глубины юриспруденции, а я просто сказал: «Оказывается, есть такой», умолчав о том, он только-только создан — один из первых частных вузов, в нём всего три факультета (экономический, юридический и маркетинга), и есть намерение открыть ещё три (менеджмента, психологии и политологии). Но это — в перспективе, а пока у него нет ни своих учебных корпусов, ни студенческих общежитий (их на первое время планируется арендовать у государственных институтов и университетов).

Я много, о чём умолчал. Например, о том, что у меня нет твёрдой цели новоявленный вуз заканчивать — просто мы с Севдалином решили, что для легализации в Москве нужно стать студентами, и вообще нам понадобится социальная среда, откуда проще развивать наш будущий бизнес (ведь мы ещё не знаем — какой). Самый щепетильный момент, о котором родителям лучше было бы не знать: обучение в частном вузе — платное (для недавних советских людей — факт уже не сильно удивляющий, но пока ещё необычный), по целых четыреста долларов за семестр, и деньги за мои первые полгода обучения взяты из чужого кошелька — из кошелька Севдалина.

Когда я сказал Севе: вроде как неудобно, что он за меня платит, он коротко отмахнулся: «Забудь» — и даже не добавил: «Потом сочтёмся». Я понимал, что в моём положении ничего другого не остаётся, надо принять обстоятельства такими, какие они есть, а в будущем их улучшить, и всё равно испытывал дискомфорт должника — чувство, вносящее в тандем компаньонов разделение на старшего и младшего (при формальном равенстве).

Оставался месяц, чтобы заработать денег, которых хватило бы на первое время жизни в Москве. Как это сделать, я не представлял — все три моих ученика, которых я натаскивал по французскому, сейчас пребывали на каникулах, а других способов быстрого и гарантированного заработка не предвиделось.

На помощь пришёл Шумский. Он уже научился класть плитку и на месяц взял меня в подмастерья — размешивать раствор и выполнять поручения типа «подай-принеси». За месяц я заработал сумму по местным меркам неплохую — девяносто долларов, но сильно недостаточную для поездки в Москву. Оставалась возможность попросить денег у матери. Однако я чувствовал, что этой просьбой дам ей законный повод поворчать, что в доме аж два мужчины, а всё держится на её хрупких плечах, и таким образом подведу отца.

Ближе к двадцатым числам августа вопрос неожиданно решился сам собой: однажды днём, войдя в дом, я услышал, как надрывается телефон.

— Где тебя носит? — недовольно буркнула трубка голосом Ваничкина. — Второй раз звоню… Выходи, сейчас заеду.

Он приехал на своей чёрной «БМВ». И одет был во всё чёрное — чёрная рубашка, чёрные джинсы, чёрные туфли. По-видимому, Ромка хотел выглядеть внушительно, чтобы казаться старше своих лет, и это ему удавалось: за те полгода, что мы не виделись, он стал ещё шире в плечах, короткие рукава обтягивали накачанные бицепсы — настоящий здоровенный мужик.

— Куда едем? — спросил я, устраиваясь рядом с ним.

— В больницу.

По дороге он ввёл меня в курс обстоятельств: мать Иветты срочно госпитализировали — непроходимость кишечника, нужна срочная операция. Ромка нашёл одного из лучших хирургов города — профессора Капельникова, который через месяц отчаливает в Канаду, у него все операции расписаны на три с половиной недели вперёд, но Ромка за определённое вознаграждение уговорил его прооперировать мать Иветты, и вот мы едем в первую городскую, чтобы узнать, как пройдёт операция. Контролировать ситуацию, короче.

Ромка говорил деловито-озабоченным тоном, сосредоточенно вглядываясь в полупустую дорогу, но было ясно, что он не договаривает: дело не только в операции, а кое в чём другом — спустя четыре года ему предстоит встретиться с Иветтой лицом к лицу. И от этой встречи, возможно, зависит всё дальнейшее. Справа мелькали верхушки деревьев — мы ехали по мосту, построенному несколько лет назад над долиной Роз, местом наших с Ромкой детских путешествий и приключений. Я подумал, как удивительно устроена жизнь, и какие мы уже стали взрослые, и, что если сейчас всё пройдёт, как надо, то мой отъезд очень логично совпадёт с началом нового этапа в жизни Ваничкина — этапа, где моя помощь (какой бы условной она ни была) Ромке уже не понадобится.

Пока же я видел свою функцию в том, чтобы подбодрить Ромку перед решающей встречей и внушить ему уверенность в успехе. Для этого у меня имелись подходящие слова.

— Всё будет хорошо, — пообещал я. — Вот увидишь.

Ваничкин неопределённо шевельнул бровями.

— А если она скажет: «Большое спасибо, но я тебя ненавижу»? — как бы невзначай спросил он.

— Не скажет! — я категорически мотнул головой. — Она же не дура, правильно? Когда это было? Сто лет назад! Тут целый СССР распался и вообще…

— А если всё-таки скажет?

— А если скажет… — я задумался. — Ну и ладно! Тогда ты ей скажешь: «Вот прекрасный способ отомстить — выходите за меня замуж!». А что? В самый раз!

Ваничкин довольно хмыкнул: фраза ему понравилась.

— Только бы операция прошла нормально, — озабоченно вздохнул он, паркуя машину на больничной стоянке, и поделился со мной ещё одной тревогой: непроходимость кишечника, оказывается, возникает из-за каких-то новообразований, а те, в свою очередь, могут быть как доброкачественными, так и недоброкачественными.

— Это рак, что ли? — поразился я. — И что тогда: надежды совсем нет?

Ромка ответил: он пока сам в этом ещё не разобрался, но паниковать рано — всё ещё, может, обойдётся.

Приёмные часы ещё не начались, но нам повезло: охранник у турникета куда-то отлучился, и мы беспрепятственно прошли на третий этаж. На небольшой площадке перед хирургическим отделением — одно окно, две кушетки — сейчас никого не было. Ромка уверенно открыл дверь и проник на запретную территорию. Но пробыл там недолго — ровно столько, чтобы узнать, что профессор Капельников проводит операцию. Оставалось ждать. Мы уселись на одну из двух кушеток.

Иветта появилась минут через двадцать, выскочив из кабины лифта. Её запыхавшийся вид говорил, что она всю дорогу сильно торопилась, боясь опоздать, словно её присутствие могло способствовать удачному течению операции. Как и Ромка, первым делом она кинулась внутрь отделения и точно также очень быстро вернулась — не прошло и полминуты. В белой футболке, джинсах и высоких танкетках она мало походила на учительницу, и только неизменившаяся причёска, как у Мирей Матье, напоминала о недолгой поре, когда она преподавала нам математику. Существенный момент: Иветту сопровождал парень в очках, худой и высоченный — головы на две выше своей спутницы.

Выйдя из отделения, она оглянулась по сторонам. Неожиданно Ваничкин — он сидел, прислонившись спиной к стене и слегка закинув голову вверх — вытянул руку в сторону кушетки у противоположной стены. В ответ на приглашающий жест Иветта благодарно кивнула, сделала шаг, другой, ещё раз мельком взглянула на Ромку и вдруг пошла пятнами. Несколько секунд она не сводила глаз с Ваничкина — то ли растерянно, то ли даже испуганно. Ромка изображал невозмутимость, но, если принюхаться, можно было уловить запах озона: Ваничкин источал электричество. Овладев собой, Иветта обернулась к своему верзиле, ухватила его за руку и потащила к кушетке. Усевшись, она уронила лицо в ладони, и верзила начал её успокаивать, утверждая, что волноваться пока рано. Нас разделяло метра два.