Страница 53 из 74
Глава 11: Гангрена изоляции
«Самое страшное наказание — это не удар, а одиночество, которое следует за ним», — Франц Кафка
Серое небо давило на землю, словно опуская свинцовый потолок на заброшенную стройку за школой. Порывистый ветер пронизывал насквозь, проносил по площадке обрывки газет, хрустел мёртвыми листьями и рвал их, как детские письма, забытые и уничтоженные.
Кирилл шёл, не поднимая головы. Его худощавая фигура тонула в серой толстовке, рука судорожно сжимала лямку рюкзака. Он держался ближе к ржавым балкам, прятался в тени, избегая открытых пространств. Каждый шаг по щебню отзывался глухим хрустом, будто под его подошвами трескались не камни, а его собственные нервы.
«Если я пройду быстро, они не найдут меня. Главное — не оборачиваться».
Он знал эту стройку лучше, чем родной подъезд. Каждая трещина в бетоне, каждая балка, каждый гвоздь, торчащий из плиты, — он запомнил их за месяцы побегов. Здесь никто не задавал вопросов. Здесь не было учителей, не было дежурных, не было чужих глаз. Здесь было только эхо, которое повторяло их клич: «Киря-маньяк».
Он замер у очередной кучи плит. На одной из них — чёткие следы граффити, выведенные красной краской, небрежно, но уверенно. Буквы потекли вниз, как кровь. Он не стал читать. И так знал, что там написано.
«Киря-маньяк».
Рука сама дёрнулась к капюшону, но он остановился. Сколько бы он ни скрывался, сколько бы ни натягивал ткань на лицо — это не стирало их крики из памяти.
Взгляд метнулся по сторонам. Пусто. Только старая покрышка в углу, горка бурьяна и ржавый железный швеллер, скособоченный, как позабытая вывеска.
– Маньяк… – прошептал он, его голос сорвался, как ломкий лед. – Я ведь даже никого не тронул.
Он быстро пересёк площадку, стараясь не смотреть на бетонную плиту с граффити.
В прошлую пятницу его толкнули у школьного туалета. В понедельник — кто-то подложил в портфель дохлого голубя. А вчера — Елизавета, улыбаясь, сказала одноклассницам, что боится остаться с ним в кабинете.
– Он смотрит, как будто режет глазами, – произнесла она. – Он всегда такой. Всегда был.
Их смешки резанули по позвоночнику. Артём усмехнулся, переглянувшись с Николаем. Потом добавил:
– Ну, так это потому что маньяк. Вы не знали? В первом классе кошку на спортплощадке порезал.
Они всё придумывали, сочиняли, преувеличивали. Но это не имело значения. В глазах школы Кирилл стал кем-то, кого боялись и презирали одновременно.
«Если они узнают, что я иду через стройку, они могут прийти сюда. Вдвоём. Втроём. Все сразу».
Он ускорил шаг, но земля под ногами предательски заскользила — кто-то вылил здесь моторное масло. Резко вцепившись в железный прут, он удержался, но ладонь тут же покрылась тонким слоем грязи и сажи.
– Твою мать… – прошептал он, вытирая руку о штанину.
Звук. Слева.
Он обернулся.
Пусто. Только ветер, шевеля бурьян.
Сердце заколотилось чаще. Висок дёрнулся, как от удара.
«Нет. Никого. Только тебе кажется».
И всё же он не выдержал — сорвался на бег, рюкзак подпрыгивал на спине, одна лямка едва не слетела. Он бежал вдоль стены стройки, виляя между кучами кирпича, в надежде вынырнуть к соседнему кварталу. Он знал, что будет позже: отдышка, головокружение, руки, дрожащие до самого вечера. Но сейчас важно было одно — уйти.
Спрятаться.
Он добежал до бетонного пролома, остановился, уткнувшись в него лбом. Снег ещё не выпал, но воздух уже пах зимним страхом. Он стоял, прижимаясь к холодной стене, не замечая, как капает дождь с капюшона на рюкзак.
«Почему они выбрали меня?».
Он знал ответ. Не как формулу, но нутром. Он был один. Всегда. И те, кто один — мишени.
Он оттолкнулся от стены и пошёл дальше. Движения были машинальными, как у загнанного зверя. Руки сжаты. Лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию.
Его отражение мелькнуло в луже — усталое, испуганное. Но в этом отражении, на самом краю, родилось новое выражение. Сначала оно показалось тенью. Потом — случайной линией. Но нет. Оно было реальным.
Гнев.
Не к ним. Пока нет. К себе. За слабость. За бегство. За то, что позволил им сделать это.
Он остановился, поднял голову, посмотрел в серое небо. Ветер дёрнул капюшон с головы.
Он не верил в Бога. Но сейчас, как никогда, хотел, чтобы кто-то видел.
– Они думают, что могут меня уничтожить.
И даже его голос прозвучал иначе — ниже, спокойнее.
– Пусть думают. Пока.
Он снова натянул капюшон и скрылся между плитами.
Порыв ветра поднял с земли пыль, и та, закружившись, осела на бетонных плитах, делая их ещё тусклее, ещё мертвее. Граффити на ближайшей стене словно стало ярче, как будто само небо хотело выделить эти слова — «Киря-маньяк». Обрывки газет танцевали между ржавыми балками, напоминая о недавних новостях, которые никогда не касались таких, как Кирилл.
Он ещё не успел выбраться за пределы стройки, когда услышал шаги. Хриплый смех.
— Ну вот он, наш герой, — голос Артёма раздался слишком близко.
Кирилл обернулся. Артём шёл первым, в чёрной футболке с логотипом System of a Down, держа в руке длинную палку. За ним двигались Дмитрий, Павел и Алексей. Их лица были расслаблены, но в каждом шаге чувствовалось намерение — не уйти без действия.
— Снова прячешься, Киря? Тут не школа, здесь нет правил, — продолжил Артём, приподнимая палку и вращая ею в руке.
Палка вылетела в сторону Кирилла — с хлёстким звуком ударилась о бетон в нескольких сантиметрах от его ноги. Он инстинктивно отступил, едва не оступившись.
«Только бы не упасть. Только бы не показать спину».
Артём усмехнулся, шагнул ближе и ногой ударил по рюкзаку, который Кирилл не успел прижать к себе. Рюкзак упал. Молния открылась. Учебники, тетради, карандашница — всё рассыпалось на грязный, влажный асфальт.
— И что у нас тут? Химия, математика… — Артём нагнулся, выдернул одну из тетрадей, пролистал её, нашёл страницу с графиками и рванул. Бумага хрустнула, как кость. — Ты всё это зубришь? Думаешь, спасёт?
Он швырнул обрывки в лицо Кирилла. Те прилипли к щеке, к вороту толстовки.
Смех Дмитрия и Павла звучал громко, гулко, будто повторялся эхом между плитами.
— Дай сюда, — произнёс Алексей, доставая старую Motorola.
Он включил камеру, прищурившись. Его руки дрожали. Он чувствовал себя неловко, но не мог остановиться.
«Их слишком много. Если я дёрнусь — они снесут меня. Как стая».
Кирилл молчал. Он наклонился, собирая вещи, каждый предмет — как свидетель позора. Карандаш выскользнул из пальцев. Он снова поднял его.
Но Артём не дал ему закончить.
Он схватил Кирилла за плечо, резко толкнул назад. Тот ударился спиной о холодную бетонную плиту, почувствовал, как по позвоночнику пробежала дрожь.
Артём подошёл вплотную, наклонился. Его дыхание пахло жвачкой и чем-то кислым.
— Слушай, — прошептал он. — А знаешь, Лизка вчера сказала, что ты в неё влюблён. Правда, маньяк? Пишешь ей стишки в голове, пока нюхаешь подмышки?
Он рассмеялся и сплюнул. Слюна попала на грудь Кирилла, оставив мокрое пятно.
— Фу, — с притворной брезгливостью сказал Павел, отойдя на шаг.
— Снимай, Лёха, — бросил Артём через плечо. — Пусть посмотрят, кто тут крутой.
Алексей поднял телефон, прицелился, но взгляд его на миг задержался на Кирилле. В этом взгляде мелькнула тень сомнения.
Кирилл стоял, прижавшись к плите, словно врос в неё. Грудь его тяжело поднималась и опускалась. Внутри всё кипело — стыд, злость, унижение.
Но выше всех эмоций вздымался страх.
«Я не могу ответить. Их слишком много».
Он не сказал ни слова. Ни угрозы, ни мольбы, ни упрёка. Только глаза — полные ненависти и боли.