Страница 36 из 74
Глава 7: Тромб отвержения
«Нет ничего более жестокого, чем равнодушие толпы»,
— Габриэль Гарсиа Маркес
Коридор школы №37 казался длиннее, чем обычно, будто вытянулся в пытку. Стены — выцветшие, зелёные, покрытые пузырящейся краской, — сжимались с обеих сторон, как тиски. Запах хлорки от утренней уборки мешался с сыростью и страхом. Где-то в глубине — смех, голоса, хлопанье дверей. Но для Кирилла всё звучало глухо, будто через ватную повязку.
Он шёл по краю. Рюкзак, свисая с плеча, бил по спине, как напоминание: ты всё ещё здесь. Ты — тот самый. Парень, которого обвиняют в изнасиловании.
Обвинение висело над ним, как клеймо. Ложь, родившаяся в темноте, впиталась в стены школы быстрее любых слухов. И теперь каждый взгляд, каждый шепот, каждый вздох за спиной — обжигал.
«Я не делал этого. Чёрт побери, я не делал…».
Но никто не верил. Ни учителя. Ни одноклассники. Ни те, кто ещё вчера смеялся с ним на переменах.
Кирилл прошёл мимо старого плаката с правилами поведения. Один угол был оторван, лист колыхался на сквозняке, будто насмехался. В углу — ведро с грязной тряпкой, как символ бесконечной уборки, которой не отмыть того, что на него навесили.
Он знал, что у доски объявлений его ждут. Артём, Лиза, Наталья, а вдалеке — Николай. Расстановка фигур не изменилась. Как в шахматной партии, которую он проигрывает вслепую.
Артём первым замечает. В чёрной футболке с логотипом Linkin Park, как герой подросткового клипа, он бросает реплику кому-то из своих — смех, быстрый взгляд на Кирилла, и уже делает шаг вперёд. Бумага в его руке — сложена вчетверо, но Кирилл знает: это что-то очередное. Что-то грязное. Может быть, распечатка переписки, выдуманные «свидетельства», ещё один удар по его имени, которое давно стало синонимом мерзости в этом коридоре.
— Эй, Донской. — Голос Артёма звенит, как зубная боль. — Актовый зал не в ту сторону, извращенец.
Кирилл замирает. Не потому что не знает, что ответить. А потому что не может позволить себе ответ. Один неверный тон — и всё станет ещё хуже.
— Не хочешь проверить, сколько тебе дадут? — Артём хмыкает. — Или думаешь, если молчать, то дело замнут?
Кирилл встречается с ним взглядом. Секунда — вечность. В глазах Артёма — азарт. Предвкушение. Он наслаждается властью.
«Ты врал на допросах, Артём. Я видел, как ты избегаешь вопросов. Почему никто не замечает? Почему они верят тебе, Лизе, всем, кроме меня?».
— Чего ты смотришь, как будто жертва? — Говорит Артём. — Это ты всё сделал. Признайся, и, может, Лиза отзовёт заявление. Хотя… — он усмехается. — Она не из тех, кто прощает.
Лиза стоит чуть поодаль, как будто всё это её не касается. Но он знает: касается. Её взгляд — выверенный, холодный. Она смотрит мимо, как будто его нет. Как будто он — ошибка. Проступок. Шум в системе.
Он вспоминает её голос — ровный, почти механический — когда на допросе она говорила, как всё было. Как он якобы затащил её в пустой кабинет, как насильно трогал, как сказал, что никто не узнает. Он помнит, как у него перехватило дыхание. Не от страха. От ужаса лжи.
Николай наблюдает из тени, облокотившись на холодную батарею. Руки в карманах. Всё лицо — спокойствие, но за ним — расчёт. Он не говорит. Он действует. Когда никто не смотрит. Когда можно бить так, чтобы не было следов.
Наталья усмехается, поправляет волосы, подмигивает Лизе. Девичьи игры, в которых он — игрушка. Лиза чуть улыбается, не глядя в его сторону. Этой улыбки достаточно, чтобы у Кирилла снова пересохло во рту.
«Вы все притворяетесь. Каждый. Но я помню, кто вы на самом деле. Я видел, как ты курила на крыше, Лиза. Как ты ревела в туалете после его угроз. Ты просто выбрала меня — потому что я не могу ответить. Потому что я слабый. Потому что вам нужен козёл отпущения».
Он идёт дальше. Мимо Артёма. Мимо Натальи. Мимо своей прежней жизни. Шаг за шагом — вглубь коридора, к актовому залу, где всё будет продолжено: перешёптывания, презрение, взгляд учителя, который больше не здоровается.
Артём кричит ему в спину:
— Скажи спасибо, что пока не в СИЗО!
Кирилл не отвечает. Он сжимает кулаки в карманах. Ему хочется развернуться, заорать, ударить. Но он знает — они этого хотят. Они ждут, когда он сорвётся. Чтобы сказать: вот, посмотрите, агрессивный, опасный. Наверняка виновен.
«Я выдержу. Я докажу. Или сдохну. Но не сломаюсь…».
Идти. Просто идти. Пока хватает воздуха. Пока разум ещё держится.
За окнами — серое ноябрьское утро. Снег ещё не выпал, но город уже мёрзнет. Как он сам. Как память, которую пытаются переписать чужими словами.
Но стоило Кириллу сделать ещё пару шагов, как воздух впереди сгустился. Он почувствовал это до того, как понял. Пространство перед ним будто сжалось в точку, как перед ударом в лицо. И удар последовал — не физический, а нечто подлое, хуже плевка. Он увидел, как Артём Смирнов отходит от группы у стены и делает медленный, театральный шаг навстречу. В руке у него сложенный лист бумаги. Секунда — и он «роняет» его на пол, будто случайно, точно рассчитывая, куда именно тот упадёт. Прямо на путь Кирилла.
— О, опять этот маньяк идёт, — громко бросает Артём, не глядя на Кирилла, но голос его звучит так, чтобы услышали все, кто ещё не успел заметить.
Гул коридора замирает на миг, потом оживает новой волной — теперь наполненной смехом, перешёптываниями, толчками локтями. Наталья Иванова, стоящая рядом с доской объявлений, хихикает и подталкивает подругу в бок.
— Смотри, Лена, у него даже походка психа, — шепчет она громко, но делает вид, что просто комментирует что-то на доске.
Кирилл замирает. Его глаза цепляются за листок на полу, который уже начал разворачиваться под сквозняком. Белая бумага дрожит на грязной плитке, как застывшая в моменте насмешка. Разворачивается — и он видит. Простая чёрно-синяя шариковая ручка. Кривые линии. Карикатура. Его лицо — искажённое, как в кривом зеркале. Безумные глаза. Рот до ушей. Подпись: «Киря-маньяк». Жирными буквами, с восклицательным знаком.
Он медленно наклоняется, и в этот момент Алексей Петров выходит из-за спин и, не говоря ни слова, пинает листок ближе к нему.
— Упало. Твоё, кажется, — бросает он с плохо скрытой ухмылкой.
Кирилл чувствует, как к щекам приливает жар. Сердце колотится так, будто его сейчас вырвет наружу. Он тянет руку — и вдруг над ним появляется чёрный ботинок. Наступает на бумагу. Артём.
— Не трогай, — шепчет он. — Пусть валяется. Это ведь правда.
Кирилл медленно выпрямляется. Он смотрит на него. Прямо. Молча. И в этой тишине, между ними, возникает напряжение — как будто проволока натянута и кто-то вот-вот дернет за конец.
Артём выдерживает взгляд, но только секунду. Потом отступает на шаг и хмыкает, громко:
— Ты чё, убить меня собрался? Прямо тут? Может, лучше в туалете, как ты Лизу?
Смех взрывается. Наталья закрывает рот рукой, будто от удивления, но пальцы трясутся — от удовольствия. Алексей тоже смеётся, хоть и как-то глухо, глядя в пол. Кто-то из девятиклассников, проходящий мимо, оборачивается и задерживает взгляд на Кирилле, шепчет что-то другу.
Кирилл поворачивает голову в сторону актового зала. Там — спасение. Или приговор. На фоне дверного проёма — фигура Лизы. Она стоит, прислонившись плечом к косяку, руки скрещены на груди. Улыбки нет, но есть что-то, похожее на удовлетворение. Её подбородок чуть поднимается, словно она оценивает. Как хозяйка смотровой клетки в зоопарке.
И она кивает.
Незаметно. Едва уловимо. Но для Кирилла — словно гвоздь в грудь.
«Ты всё видишь. Ты — здесь. И ты молчишь. Это ты запустила этот ад. А теперь смотришь, как он горит».
В конце коридора, откуда сквозняк доносит запах сырости, — Николай Волконский. Его фигура полутенью сливается с серыми стенами, но глаза — живые, внимательные. Он улыбается. Не в лицо, а как бы в сторону. Но Кирилл знает: эта улыбка адресована ему.