Страница 12 из 74
— Смотри-ка, маньяк на свободе, — бросил Артём, подходя сбоку.
Его голос — лениво-игривый, с той самой интонацией, которую Кирилл ненавидел больше всего.
— Не прицепили на нём браслет учёта? — Усмехнулся один из приятелей.
— Или намордник, — добавил второй.
Смех. Громкий, нарочитый. Люди в стороне, у ларька, обернулись. Женщина средних лет, с авоськой в руках, посмотрела и отвернулась, будто увидела нечто неприятное, но привычное.
Артём подошёл ближе.
— Эй, — сказал он, будто споткнулся. — Ты это, не стой так близко к дороге. Вдруг автобус по тебе случайно... ну, сам понимаешь.
Он «случайно» толкнул Кирилла плечом. Резко, с силой.
Кирилл пошатнулся, не упал, но рюкзак соскользнул с плеча, шлёпнулся в грязную лужу. Вода брызнула, пятна пошли по джинсам и кроссовкам.
Пауза. Мгновение — и снова смех. Артём отошёл на шаг назад, глядя на Кирилла сверху вниз.
— Осторожнее, маньяк, не урони себя. Тебя ведь уже одна баба «уронила», — он сделал жест, будто что-то раздавил ботинком. — А мы просто… фиксируем последствия.
Приятели фыркнули. Один подошёл и пнул рюкзак — не сильно, но достаточно, чтобы тот проехал по асфальту, оставив за собой мокрый след.
Кирилл стоял молча. Лицо пылало. Пальцы дрожали. Но он не произнёс ни слова. Он наклонился. Поднял рюкзак. Почувствовал, как вода впиталась в нижнюю часть, тяжёлая, тёплая от руки.
Перед ним, в метре, дорога. За спиной — три хищника.
Он услышал щёлк — кто-то сделал снимок на старенький «Сименс». Смех.
— Отправим в газету, — сказал один из них. — «Маньяк в естественной среде».
— Или «Первые признаки сексуального расстройства: влажные кроссовки и страх людей», — дополнил второй.
Кирилл не поднял головы. Он просто закинул рюкзак обратно на плечо.
— Тебе бы вообще не сюда, а к психиатру, — произнёс Артём. — Хочешь, мы тебя проводим? У нас там, в подвале, койка свободная. Только не плачь потом. Как после Куприяновой.
В этот момент всё внутри Кирилла застыло. Холод пронёсся по позвоночнику. Он не знал, что сильнее — гнев или унижение. Он хотел ударить. Закричать. Плюнуть в лицо. Но вместо этого он выпрямился.
— Отвали, — сказал он тихо, без угрозы, без эмоций.
Просто, как будто констатировал факт.
Артём прищурился. На секунду в его лице мелькнуло что-то — почти раздражение. Почти злость. Но он лишь пожал плечами.
— Слышали, ребята? Киря говорит! Надо же. Значит, лечится.
Автобус показался из-за поворота. Фары вынырнули из сумерек, как два глаза чудовища.
Кирилл шагнул вперёд. Дождался, пока автобус остановится, и только тогда вошёл. Не оглядываясь. Не слушая.
Он сел у окна. Поставил рюкзак на колени. Мокрая ткань жгла через джинсы.
Снаружи Артём и двое приятелей стояли, смеясь. Один показал фак. Другой что-то прокричал сквозь стекло. Но Кирилл не смотрел.
Он смотрел на своё отражение в запотевшем стекле. Бледное лицо. Усталые глаза. Тонкие губы. Он даже не узнал себя.
«Я это переживу».
Автобус тронулся. Асфальт хрустел под колёсами. А внутри Кирилла, в самом центре груди, начало медленно, вязко, но неуклонно подниматься то, что однажды прорвётся наружу.
И тогда им всем — каждому — придётся смотреть в эти глаза. И не отвести взгляд.
Тяжёлый стук в дверь раскатился по тесной прихожей, отразился в старом зеркале и затих в запахе сырости и старого дерева. Лак на двери заскрипел, когда Кирилл повернул ключ.
Он открыл. На пороге стоял участковый — серый китель, мокрые плечи, потрёпанный портфель в левой руке. Лицо усталое, бритое наспех. Взгляд короткий и цепкий.
— Донской? — Спросил он, не представляясь.
— Да, — голос у Кирилла сорвался. Он крепче вцепился пальцами в дверной косяк.
«Только не заходи внутрь».
— Участковый Кравцов, — он достал из нагрудного кармана удостоверение, мелькнул фото, кожаная обложка щёлкнула. — Поговорим. Минуту.
Кирилл отошёл на шаг, но дорогу не открыл полностью. Сквозняк потянул из подъезда, лампочка под потолком моргнула.
— Здесь, — сказал он. — Можете здесь.
— Как скажешь, — Кравцов упёрся носком ботинка в порог, портфель поставил на край коврика. Достал блокнот, карандаш. — По Куприяновой. Где ты был в тот вечер, когда она написала заявление?
— Дома, — Кирилл проглотил слюну. — После уроков пришёл сразу.
— Время?
— Примерно в шестнадцать десять.
«Скажи ровно. Не мнись».
— Кто подтвердит?
— Мама. Папа позже пришёл.
— Фамилии родителей. Полностью.
— Донская Мария Олеговна. Донской Илья Сергеевич.
Карандаш скрипнул по бумаге. Участковый поднял глаза, задержал взгляд на синеватом пятне на запястье Кирилла.
— Это что?
— Упал. На остановке.
«Не говори про Артёма. Не сейчас».
— Понятно, — холодно сказал он. — С Куприяновой вне школы общался? Звонил? Писал?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
Шаг в квартире скрипнул полом — мать высунула голову из кухонного проёма, посмотрела тревожно.
— Кирюша?
— Всё нормально, — сказал он, не оборачиваясь. — Я отвечу и приду.
Кравцов смотрел на него, не моргая.
— Ты знаешь, что она указала на тебя?
— Знаю.
— Что ты делал в день, о котором она говорит?
— Уроки. Потом библиотека. Потом домой.
— Свидетели в библиотеке?
— Библиотекарь. Фамилию не знаю.
— Виделись ли вы с Куприяновой там?
— Нет.
Карандаш снова прошуршал. Участковый перевернул страницу.
— Донской, я просил бы отвечать без пауз. Понимаешь?
— Понимаю.
— С кем из одноклассников конфликтуешь?
— Ни с кем.
— Совсем? — Он приподнял бровь.
— Я стараюсь ни с кем, — сжал губы Кирилл.
«Не говори. Не начинай».
— На дворе видели, как ты сегодня поругался у спортплощадки.
— Не ругался. Проходил мимо.
— Тебя спровоцировали?
— Я не реагировал.
— Фамилии.
— Не помню.
«Не сдавай. Ещё хуже будет».
— Ладно, — коротко бросил Кравцов. — Скажи: ты понимаешь серьёзность?
— Понимаю.
— Ты готов ехать на освидетельствование, когда потребуется?
— Да.
— Вещи сегодня где были? Рюкзак, куртка.
— Со мной. В школе. Потом дома.
— Рюкзак показать можешь?
Кирилл на секунду замер. Мокрый мешок стоял у стенки, под вешалкой, тёмное пятно растекалось по коврику.
— Могу, — он нагнулся, поднял рюкзак, с ткани капнуло на линолеум.
— Почему мокрый?
— Упал в лужу.
— Свидетели падения?
— Люди на остановке. Не знаю кто.
Кравцов чуть вдохнул, посмотрел на дверь, на окно, на зеркало.
— Донской, — сказал он уже мягче. — Я тебе рекомендую никуда не лезть. Никаких разговоров с этой девочкой. Никаких переписок. Телефон — в порядок. Понял?
— Понял.
— И ещё. Если скажешь — кому-то из друзей, — он сделал акцент на слове, — что тебя обижают, мы будем разбираться отдельно. Но сейчас основное — заявление.
— У меня нет друзей, — вырвалось у Кирилла, слишком коротко.
«Заткнись».
— Тем более, — участковый посмотрел в блокнот, щёлкнул портфелем. — Расследование продолжается. Мы вызовем родителей в отдел. Ты тоже придёшь, когда скажем.
— Хорошо.
— Подпись здесь, что я приходил, — Кравцов подвинул лист.
Кирилл взял ручку. Рука дрожала, буквы плыли. Он расписался, вернул лист.
— Всё, — участковый отступил на полшага, поднял портфель. — Дверь прикрывай.
— До свидания.
— Не нарушай, Донской.
Дверь закрылась, и замок щёлкнул дважды. Кирилл остался стоять, прислонившись спиной. Лампочка под потолком тихо потрескивала.
Прихожая больше не казалась домом. Узкий коридор с облупленными стенами, запах старого дерева и сырости, вешалка, на которую давным-давно перестали помещаться все куртки, зеркало, в котором отражался тусклый, моргающий свет лампочки под потолком — всё это больше не давало ощущение защиты. Это было убежище, в которое проникли — не взломом, а словом.