Страница 11 из 74
Глава 3: Эрозия достоинства
«Человек страдает не столько от того, что происходит, сколько от того, как он это воспринимает»,— Мишель де Монтень
Старые деревянные двери библиотеки скрипнули, как если бы сами протестовали против того, кто входил. Кирилл Донской затаился в проёме, едва ступив за порог, словно желал раствориться в пыльном воздухе между стеллажами. Свет, пробивавшийся сквозь грязные оконные стёкла, казался разбавленным пеплом, оставляя на полу длинные призрачные полосы. В этих полосах дрожал каждый звук — шорох страниц, тихий кашель, лёгкое покашливание библиотекаря у стойки.
Кирилл двигался медленно, рюкзак висел на одном плече, будто тянул его вниз. Он знал, что в центре зала сидит та самая группа — её голоса он слышал ещё в коридоре, различил искаженную хрипотцу Артёма, звонкий смех Лизы, подавленный смешок кого-то третьего.
«Пусть бы ушли... пусть бы просто ушли...».
Он прижался к книжному стеллажу, где хранились тома Тургенева и Лескова, выбрал один наугад. Его пальцы дрожали, когда он провёл по пыльному корешку, вытаскивая книгу с усилием — она скрипнула, как половица под ногами. Он закрыл глаза.
— О, смотрите, кто пришёл. Киря решил приобщиться к культуре? — Голос Артёма был нарочито громким.
В библиотеке сразу стало тише. Слова повисли в воздухе, как запах гари.
Кирилл сделал вид, что не услышал. Открыл книгу, не глядя, и начал листать страницы, не вникая в слова. Бумага была шероховатой, чуть влажной от времени. Запах клея и плесени бил в нос, но он держался за эти ощущения, как за плотину, сдерживающую страх.
— Он, наверное, ищет «Как не насиловать и выжить». Есть такая книга, нет, Лиз? — Продолжал Артём, и его голос теперь был ближе. Стул заскрежетал.
Кирилл не обернулся. Листал. Пальцы чуть побелели от напряжения.
«Если не двигаться, они уйдут. Если не смотреть... они исчезнут».
— Артём, ну что ты, — спокойно сказала Лиза, её голос звучал как у преподавателя, снисходительно и холодно. — Может, он просто готовится к защите. От женщин.
Смех. Глухой, давящий. Кто-то закашлялся, прикрывая смех рукой.
Кирилл почувствовал, как кровь приливает к голове. Гул в ушах стал невыносимым. Он сжал книгу крепче. Его взгляд скользнул в сторону — и замер. Бумажный лист, передаваемый по рядам. Смех, снова смех. Карикатура. Он знал, что там, ещё до того, как увидел. «Киря-маньяк». Надпись жирным маркером, нарочито кривые зубы, безумные глаза, комично длинные руки, тянущиеся к девочке в школьной юбке.
Он не знал, как дышать. Сердце колотилось где-то в горле.
— Не обижайся, Киря, — уже стоя в полоборота к нему, сказал Артём, играя ручкой в пальцах. — Мы тут просто шутим. Ты ж знаешь, как это бывает. Или у тебя с чувством юмора, как с согласием?
Кирилл резко захлопнул книгу. Скрип переплёта звучал, как выстрел. Он медленно поставил том обратно на полку, не глядя. Спина горела, словно в неё впились десятки глаз.
Кирилл вернулся к столу — будто возвращался не к парте, а на эшафот. Рюкзак стоял на полу, немного перекошенный, как и всё вокруг: стол, паркет, книжные полки — всё казалось чуть наклонённым, будто мир кривится вместе с ним. Он сел, стараясь не шуметь, и снова открыл учебник. Страницы дрожали в его руках.
«Просто читай. Делай вид, что читаешь. Не смотри. Не слушай».
За спиной — скрип стула. Гулкий, мерзкий. Шаги. Один. Второй. Третий. Тишина библиотеки усилила звук — каждый шаг Артёма отдавался в голове, как гвоздь в дерево.
Кирилл не поднимал глаз. Но чувствовал: Артём остановился в метре от него. Стоит, смотрит. Улыбается. Он это знал. Он чувствовал эту мерзкую ухмылку кожей.
— Ой, извини, — с притворной неловкостью сказал Артём. — Что-то из рук выпало.
Он уронил скомканный лист бумаги на пол, у самой ножки Кирилла. Потом медленно, с демонстративной небрежностью, развернулся и пошёл обратно к своему столу. Шаги грохотали на старом паркете, как удары молота.
— Смотри, не наступи, — бросил он через плечо.
Кирилл остался сидеть. Сердце било в висках, во рту пересохло. Он смотрел на край стола. Не на пол. Не на лист.
— Видел? Он даже не дышит, — прошептала кто-то из девушек.
Смех. Хихиканье, словно змеи шипят между зубов.
— Далеко не убежит, — сказал другой голос. — У маньяков выносливость плохая.
— Он, может, книжку про самоудовлетворение ищет, — сдавленным голосом добавил третий. — Или про женскую анатомию. Для повторного изучения.
Снова смех. Даже библиотекарь, сидевшая у стойки в своих очках с толстыми линзами, не подняла головы. Она просто тихо шикнула, даже не вставая.
«Ты один. Совсем один».
Кирилл медленно нагнулся, поднял лист. Бумага шуршала в пальцах, будто сопротивлялась. Он знал, что увидит, но всё равно развернул.
Карикатура. Грубо нарисованная. Его лицо, гипертрофированное, с безумными глазами и окровавленными руками. Внизу надпись: «Киря-маньяк. Учи, пока не выгнали».
Кровь бросилась в голову. Грудь сжалась. Стыд заливал его, как кипяток, обжигая изнутри. Но он не выдал ни звука. Не дрогнул.
Он аккуратно сложил листок пополам. Ещё раз. И ещё. Потом засунул в карман джинсов. Не потому что хотел сохранить. А потому что не хотел — не имел права — оставить им эту победу.
Его губы чуть дрогнули. Едва заметно. Но внутри, где-то глубоко, что-то сдвинулось.
— Молчишь? — Сказал Артём, лениво обернувшись. — Ну и правильно. Маньякам лучше молчать. Так спокойнее.
— Артём, — сказала Лиза, не поворачиваясь. — Не перегибай. Он же чувствительный. Ещё повесится на твоей совести будет.
— Пусть. Я только за. Тема закроется.
Кирилл встал. Медленно. Его пальцы всё ещё дрожали, но он больше не прятался. Его глаза остались опущенными, но в плечах появилось что-то жёсткое.
Он поднял рюкзак. На мгновение замер. Его рука скользнула по столу, поцарапанному от десятков лет.
— Плачешь, что ли? — Бросил Артём, на этот раз громче. — Эй, Киря, а ты действительно насиловал или только понарошку?
Кирилл подошёл к двери. Тело ныло. Всё внутри кричало. Но лицо было каменным.
Он знал: если сейчас повернётся — они победят. Если ответит — дадут ещё сильнее. Он прошёл мимо стойки библиотекаря. Женщина в очках медленно подняла глаза. Их взгляды встретились. Никакого сочувствия. Только утомлённое, равнодушное «все вы тут одинаковые».
Он вышел. Дверь захлопнулась за его спиной с тяжёлым, глухим стуком. Смех за ней ещё звучал — но уже будто из другой реальности.
А в кармане — листок. Тёплый от его тела. Бумага, впитавшая яд.
Он шёл по пустому коридору, а внутри него гремела только одна мысль: «Я не забуду. Никого из вас».
И это уже не был страх. Это был огонь. Холодный, безжалостный. Готовый ждать.
Мокрый асфальт блестел, как ртуть, отражая серое, низкое небо. Кирилл Донской стоял у автобусной остановки, будто на границе между двумя мирами — школой, которая оставалась позади, и городом, который его не ждал. Воздух был густой, влажный, с привкусом выхлопных газов и чего-то горького, почти металлического. Сквозь слои сырости слышались капли, падавшие с навеса, — равномерный, мёртвый ритм.
Он держался ближе к краю, на расстоянии от скамейки, покрытой граффити, словно это был карантин. Рюкзак висел на одном плече, мокрый снизу — в лужу у школы он его уже один раз опустил, случайно, но от этого ощущения грязи на ткани не избавиться.
«Просто дождаться автобуса. Встать, молчать, уехать. Никого не видеть. Никого не слышать».
Но всё равно слышал.
Сзади — знакомые шаги. Один. Трое.
Он не обернулся. Он знал — это Артём. Артём и двое его шакалов. Они всегда были рядом, когда требовалось добить.