Краснолесие. Небосвод Лебедя

"Да ты встревожен не на шутку, - отметил про себя Следопыт. - Делаешь вид, что все как раньше, но ни охота, ни пиво не приносят удовлетворения, покуда мысли твои в письме. Скоро цену спокойствия назовешь и, уж верно, не поскупишься".

Медленно двигая ногой, хозяин глядел поверх головы Следопыта на майское солнце; спустя несколько мгновений опомнился и, виновато улыбнувшись, кивнул головой на груду бумаг, разбросанных по столу:

- Давно пора убрать, а все не до того. Слугам поручать не хочу по старой памяти. За собой нужно ухаживать самому, следопыт, с войны так повелось. Завтраки я тоже сам нарезаю, как ты заметил. На войне никогда нельзя доверять прислуге. Травят, шпионят, сколько случаев было. В мирное время все проще, но привычка-то никуда не делась. Уверен, ты заметил, что я не представился, но прыткий ум давно понял, куда попал, так ведь, друг мой?

- Так, господин Калленберг, - просто ответил Рандольф.

- Эта привычка из Чащи. Не стоит лишний раз называть себя — накликаешь беду. Так друиды советовали, кто с нами дела имел. Не знаю, как на счёт беды, но стрелу - проще некуда. Они охотились на офицеров и после допроса пытали так, что люди с ума сходили. В противовес мы научились не выделяться. Сегодня мне предстоит ехать на охоту, и в лесу я буду неотличим от егеря. Может показаться капризом, но так были сохранены многие жизни. Очень многие, Следопыт. Одна из них недавно оборвалась при самых странных обстоятельствах. Я хочу, чтобы ты помог мне разобраться в случившемся.

Он постучал пальцами по лежащему рядом письму.

- Его доставили месяц назад. Я расскажу тебе предысторию, потом попрошу прочитать и высказать свое мнение. Если сочтешь дело неинтересным, не переживай. Тебе хорошо заплатят за потраченное время. Если согласишься помочь, можешь рассчитывать на сытую жизнь и мою дружбу. Превыше всего, помимо дочери, я ценю людей, способных протянуть руку помощи. Боевое братство - не пустые для меня слова. Тебе интересно мое предложение? - спросил господин Калленберг голосом, полным уверенности в победе.

Следопыт пожал плечами.

- Кто же откажется, чтобы ему заплатили при любых раскладах?

- Даже если чутье советует уходить? - хитро прищурился хозяин.

- Уйти я всегда успею.

- Верно мыслишь! - Калленберг хлопнул его по плечу. - Уверен, такого пустячного дела тебе давно не попадалось. Скоро ты сам в этом убедишься.

- Жду с нетерпением, - кивнул Следопыт, печально заглядывая в опустевшую кружку. После еды пиво пришлось бы кстати. Жест его без внимания не остался - кружка вновь наполнилась до краев. Довольный сговорчивостью Следопыта, Калленберг поставил перед ним целый кувшин хмельного.

- Вот так намного лучше! - вымученно хохотнул он, усаживаясь на прежнее место за обеденным столиком. - Наконец-то я вижу в тебе человека. Пей на здоровье, не стесняйся. Трезвенники мало кому по душе. Бьюсь об заклад, что друзей у тебя немного. С тобой неуютно, прости за прямоту.

- Тогда мне повезло, что я не плед, ибо грош цена такому пледу, господин Калленберг.

- Ну вот и славно, - хлопнул тот в ладоши. - Разговаривай я с пледом, меня сочли бы одержимым. Подвалы Аббатства Вистенхоф приютили бы меня по соседству со злодеями от которых отрекся Господь и весь белый свет. - Голос его изменился, в мгновение сделавшись серьезным. - Приходилось ли тебе слышать что-нибудь про это место?

- Приходилось. Одни слухи противоречили другим, а где правда - не разберёшь.

- Если согласишься помочь мне, сможешь сам отделить зерна от плевел. Именно туда я попрошу тебя отправиться в поисках истины, коей сам не сумел разыскать. Как не старался, увы, лишь тишина была мне ответом.

- Мой дом, - начал он свой рассказ, - несмотря на влияние, лишен того единственного, что и поныне определяет принятие у части нашего славного общества - истории. Для Калленберга открыты любые властные двери, но не врата старинных замков, чьи владельцы ведут род со времен Первопроходцев (первые нордиане, пришедшие в Гардарию, прим. автора). Калленбергу не хватает родовитости, чтобы сделаться своим в глазах этих господ. Сейчас они вынуждены мириться с новыми правилами, но за холодными улыбками по-прежнему скрывается презрение к выскочкам, чьих дедов избивали на конюшнях. Мы отвергнуты старой аристократией по причине того, что сражались и возвысились не в то время. Таково их право, ибо невозможно запретить презирать. Былых привилегий они более не удостоены, так пусть же радуются последней отдушине. В противном случае удел гордецов стал бы для них невыносимым. Воистину, грех гордыни — первый бич старого света. И воистину же — грех гордыни не отменяет достоинства. Среди них много достойных людей, не чета хапугам, пробравшимся вослед милостивого государя Валли, мечтавшего сделать жизнь справедливее и счастливее. Я искренне горд, что мой родитель, Видар Калленберг — простой лесник из Хиггетотского леса, был отмечен высшей наградой мужества - орденом Кавалера Свободы, лично из рук Его Величества, даровавшего ему землю и состояние. Война Достоинства стала временем отваги, стяжавшей славу! Храбрость и талант делали тогда людей, как и во времена Первопроходцев, о коих грезила рыцарская знать. Отец трижды был ранен, потерял глаз, но обрёл гордость и амбиции, не позволившие пустить по миру нажитое. Желая упрочить положение, он сочетался браком с дочерью вышеградского землевладельца герра Конрада Хольцвальда — первого рыцаря, добровольно отказавшегося от титула в поддержку идей Его Величества. Отцу довелось познакомиться с ним в беспокойном Хиггетоте, где, сражаясь бок о бок, эти непохожие друг на друга смельчаки убедились: справедливый мир не смотрит на происхождение. Таким удивительным образом союз новоиспечённого господина Видара Калленберга с дочерью благородного господина Конрада, девицей Далией Хольцвальд, одними именуемый преступным мезальянсом, а другими - вдохновляющим символом нового времени, с годами принес им четырех детей - трёх мальчиков и одну девочку. К великой скорби родителей, двое малышей не пережили ранние годы, однако двум другим - мне и моему младшему брату Францу, удалось одолеть болезни, грозившие свести нас обоих в могилу.

Ты знаешь, Рандольф, я до сих пор ломаю голову, была ли наша мать счастлива с отцом, и чем старше становлюсь, тем яснее понимаю, что это не так. Отец нес государеву службу, зная, что он — воин с надежным тылом. Это ли не счастье для мужчины? Особенно для того, кто в детстве испытывал боль и голод, не смея помыслить ни о чем, кроме жизни холопа. Но каково было существовать жене потомка холопов, имевшей воспитание среди господ благородных? Прибегая к искусству вежливости, матушка старалась быть образцом добродетельной супруги, хотя в глазах ее жил холод. Отец любил ее стократ сильнее из-за очевидности мезальянса, но, я уверен, что ей хотелось ненависти. Стать злейшими врагами и обрушиться друг на друга с поднятыми забралами. Это был бы конец мучительного притворства, облегчение, разрушающее внутреннюю темницу, куда она загнала себя в противоборстве гордыни, презрения, долга, благодарности и врождённой доброты. Думаю, мой брат лучше чувствовал все это, и со временем, памятуя о детских годах, в нем вызрело то известное недоверие к женщинам, что побудило его при первой возможности отослать собственную жену, оградив себя и детей от мнимых заговоров.

Будучи неграмотным, отец окружал меня и Франца всеми мыслимыми учителями: богословие, история, числа - ему мечталось, чтобы мы стали всеведущими. Я думал об этом, как о пустой трате времени. Моя душа не лежала к наукам, устремляясь в будущее, где наличие отваги стократ важнее любых кабинетных знаний. Пойти по стопам отца - вот что считал я достойным уделом. В противовес мне Франц интересовался литературой и искусством, не проявляя рвения ни фехтованию, ни к верховой езде. Он был пленен красотами Вышеграда, мечтая пробить дорогу в Верхний Город за счет торговли. Долгое время мы вели с ним на эту тему ожесточенные споры, порой приводившие к ссорам. Более всего меня задевала реакция родителей. Всякий раз они занимали сторону брата. Якобы, жизнь в городе вернее жизни в седле, и сулит лучший достаток. Матушка повторяла доводы отца тоном безжизненным, словно заученную формулу, но легче от этого мне не становилось. Наш благородный дед шесть лет, как отдал душу Господу, спросить его мнения не представлялось возможным, и я всегда оставался в меньшинстве. Это злило меня, но в правоте не разубеждало.