Страница 35 из 39
Но что это был за кошмар? Какому безобразному ритуалу стал я свидетелем на подступах к отверженному взгорью? Нужно любой ценой остановить колдуна, и То, что стоит за ним. Все началось с картины, и ей же должно закончиться. Соколиная Высота вселилась в Бруно! Не зря вокруг четвёрок ходит много страшных слухов…
Ответы ждали меня в мастерской.
Я вошёл в холодный дом, с замиранием сердца поднялся на второй этаж и поспешил к запертым дверям, стерегущим исполненную в красках глубину Эскальда. Грохот ударов должен был переполошить слуг, но разве это могло остановить меня после всего увиденного? Пусть нечестивцы бегут сюда. Мне все про них известно! Кинжал в моих руках будет последним, что увидят безбожники прежде, чем отправятся в преисподнюю. Удар. И ещё удар. И ещё! Вот так! Древесина хрустнула. С именем Господа на устах я перешагнул порог.
Зловещая картина стояла на прежнем месте - в центре помещения, но теперь вокруг нее не валялось ни черновиков, ни испорченных бумаг. Как и говорил Бруно, работа была завершена. Полоска лунного света тянулась от окна к тонким ножкам мольберта. Тени дубов желали подобраться поближе и нежно погладить творение, увековечившее гнилое нутро земли из которой они взросли. Сам мольберт, похожий на гротескный алтарь, располагался в центре круга из шестнадцати разожженных свечей. В каждом из четырех углов комнаты на полу лежал изрисованный лист; у каждого листа горели четыре черные свечи. Я поднял ближайшую и принялся поочередно разглядывать рисунки, обходя помещение по кругу.
Лестницы!
Первая - та, что Бруно рисовал для Лауры, выполненная в классическом стиле. Вторая - главная лестница, рядом с которой находилась его спальня, грубоватая и упрощённая, скорее - эскиз. Третья, ведущая на чердак, угадывалась с трудом. В глаза бросалось вырождение стиля, деградация каждого элемента, неприятное глазу отсутствие четкости, но и эти примитивные каракули на голову превосходили последний рисунок, должный, символизировать четвертую лестницу, уходящую в подвал. Ту, что ранее забрала жизнь молодого Мильке. Ее Бруно изобразил в виде ломаной линии, начертанной по диагонали из левого верхнего в правый нижний угол листа. Закончив смотреть рисунки, я затушил все черные свечи, кроме той, что держал в руке, и подошёл к мольберту. Вниманию зрителя предлагался великолепный образчик пейзажной живописи, на голову превосходящий все прежние творения Бруно. Я не ожидал увидеть ничего подобного: выверено исполненные детали соединялось в цельный замысел живостью оттенков, бликов и настроений. Навеянные романтикой любовных поисков утонченные сосны и нежные березы плавно перетекали в задумчивые лесные просторы, степенно размышляющие о жизни и смерти в круговороте перерождений природы; поля, продуваемые ветрами перемен; озера сказок и снов; горизонты, ждущие своего покорителя…Безусловно, это произведение должно было в одночасье прославить Бруно, стоило ему попасть в Вышеград. И все же, Фуко, не взирая на очевидные достоинства, чем внимательнее я разглядывал картину, тем явственнее виделась мне подоплека Соколиной Высоты, зашифрованная в вездесущих четверках и скрытых уродствах, способных обмануть доверчивого наблюдателя. Местами бесформенные, до неприличия невзрачные тени... Странное нарушение перспективы, граничащие с небрежностью в местах, на первый взгляд казавшихся наиболее удачными… Неуместные, а порой и вовсе пугающие сочетания красок - будто смотришь глазами зверя, ищущего жертву… Недосказанность, растворенная в тишине - новые смыслы открывались мне один за другим, рождая тяжелое предчувствие скорой разгадки. Внимательно исследуя четверки, я убедился, что именно они похабят первоначальные замыслы: тонкие деревца превращают в висящие в воздухе коряги, трепетные чувства низводят до грязных желаний, а из мудрости делают паутину ломаных линий. Мириада светящихся в абсолютном ничто глаз, контуры, похожие на брызги крови, издыхающее захолустье, зловонная грязь и порок всех видов и расцветок - такую глубину узрел Бруно на Соколиной Высоте, такую глубину предал он плоскости. Не только зритель способен пройти по лестнице, воздвигнутой художником. Клубящаяся, клокочущая, уродливая суть вещей по ту сторону плоскости также способна на это. Четыре бледные звезды - ее глашатаи - отражались на картине в водах Нильдора. Я понял, что одураченный четверками Бруно этой ночью пытался открыть им путь в наш иллюзорный мир по образу и подобию того, как впустил их в свою картину. Соприкосновение с глубиной, с непроизносимым кошмаром сути вещей, уничтожит известную нам материю таким тошнотворным способом, о котором невозможно помыслить, не оскорбив Господа. Час назад вуаль начала спадать, но что-то пошло против плана четвёрок. Конец Света не состоялся в первом акте. Извращённое представление набирало силу. Пусть же Господь ведёт меня, и будь, что будет! Мальчика нужно изолировать в Обители Служения, Лауру отправить к матери в Сальмонт, а все картины, да что там - весь проклятый дом, предать огню! Возможно, это поможет, хотя бы на время...А дальше...что дальше?
Внезапный удар по голове повалил меня на пол. Подняться на ноги не удавалось, комната двигалась, подобно маятнику. Круг из шестнадцати свечей то расплывался, то вновь обретал очертания. Шестнадцать - четыре четверки, экая пакость…
Из темноты навстречу мне выступила Лаура. В руках она сжимала серебряный подсвечник. После второго удара все померкло.
Не знаю, сколько прошло времени, прежде, чем я очнулся. Глаза мои закрывала повязка, рот был заткнут кляпом, тело связано в положении стоя: руки вдоль корпуса, ноги плотно прижаты друг к другу. Тремя веревками в области коленей, груди и лба, кто-то накрепко привязал меня к дереву. Странное положение для человека без сознания. Мне было холодно. Накрапывал мелкий дождь. Звуки походили на лесные, однако, свет сквозь повязку не пробивался, а потому и подтвердить мое предположение возможности не было никакой.
Неподалеку от меня их голоса звучали спокойно, словно мы собрались в гостиной обсудить планы на предстоящий день.
- Сестра Эзииль, - говорил Бруно, - надеюсь, ты все хорошо запомнила? Я учил тебя во снах и наяву, и вот наш час пробил. Ещё немного, и правда восторжествует.
- Да, Брат Луциан, - отвечала ему Лаура, - я готова. Прошу, не сомневайся во мне.
- Верю тебе, сестра. Верю и вверяю себя в твои руки. Минувшей ночью нам не хватило знаний, но сегодня все будет иначе. Я узрел суть ритуала, глядя на эти просторы. Голос леса подсказал мне, как должно поступить.
- Ты уверен, что правильно понял его?
- Не сомневайся. Голос леса ещё ни разу не ошибался. Если встать в нужное место, понять его не сложно. Последний элемент в Вышеграде, у Матиаса Бергера.
- О чем это ты, брат Луциан, кто этот человек?
- Знакомый отца. Без древней формулы все будет также, как вчера, теперь это ясно.
У меня екнуло сердце. Матиас Бергер - человек не публичный. Коллекционер книг, с которым я вел оживленную переписку ради выкупа ценных экспонатов. Выходит, мои предосторожности были напрасны...Каким-то способом Бруно заполучил эти письма.
- Но почему ты решил, что нужная формула у него? - неуверенным голосом спросила Лаура.
- Все потому же, сестра Эзииль. Все потому же, что и прежде. Лес научил меня видеть, и я увидел. Тебе ли сомневаться в этом?
На несколько мгновений оба голоса сделались неразборчивыми. Затем послышались шаги. Они приближались ко мне.
- Ты уверен, что нужно ехать к этому Бергеру? Оставить меня одну? Разве нет способа проще?
- Этот - самый простой. Чужаку пришлось бы перерыть библиотеку...Свидетели, стража... Знакомому он все вынесет сам. Мы должны слушать Голос леса и не сомневаться в его подсказках. Божество истинного мира ежедневно, еженощно выискивает пути, дабы явить нам правду совершенства. Толику ее ты узрела в моей картине, а скоро и все спящие увидит наяву. Да, наяву! Мы - те, кто смешает не краски, но миры, создавая грандиозное полотно возрождения истинного искусства! Слепцы прозреют, сестра Эзииль, наслаждаясь неописуемыми красотами, по сей день доступными лишь нам, художникам грядущего lotuus rypora. А сейчас привязывай покрепче, вот к этой осине. Они растут здесь не просто так, уж поверь.