Страница 34 из 39
Часть 1. Аббатство Вистенхоф. Глава 3(5)
Поднимаясь на холм по скользкому склону, вспаханному корнями столетних сосен, я размышлял над историей рабочих, доверившихся безупречной красоте. В ней нашли они свою погибель, завороженные чудом, позабывшие самих себя. Наверняка подобное происходило и раньше. Перед покупкой я не удосужился выведать у графа историю Эскальда, и теперь жалел об этом. Соколиная Высота умела прикидываться. Я пытался представить себя на месте Бруно, вообразить его фантазии при постижении обманчивых граней совершенства. Пытался, но не мог, Фуко. Во всем этом было нечто греховное, сродни тяги ребенка к плоти блудницы. А ещё мне не нравилось число четыре. Оно встречалось повсюду: четыре ветки, четыре лужи с талой водой, четыре озера вдалеке, четыре облака на небе. Четыре - плохое число, и очень сильное. Совершенство Соколиной Высоты состояло из одних четвёрок. Я понял, что умру, если попробую избавиться от любой из них. Скверное место. Бруно не мог не замечать этого, и все же продолжал наполнять холст четверками, принявшими облик знакомых глазу объектов. Не он ли утверждал: "Нужно перерисовать все без изменений"? Я распознал суть его грубости — через Бруно со мной говорили страшные четверки Соколиной Высоты. С наступлением сумерек я вернулся домой. В полутьме гостиной Бруно и Лаура вели тихую беседу, опасливо замолчав, стоило мне переступить порог зала. Видя мое замешательство, дочь радостно сообщила, что Висток разрешил ей подняться с постели. Лихорадка отступила. Вскоре она сможет вернуться к прежней жизни. Пока дочь болтала о прогулках, музыке и рукоделии, я наблюдал за Бруно. Он улыбался мне. Глаза его блестели.
Той ночью впервые явились четыре бледные звезды. Снова это мерзкое число. В своем доме в Старых Дворах, я работал с книгой, присланной мне Тюрелем. Улица за окном бурлила: гул, крики, шум толпы - обычное Вышеградское утро. Я старался не отвлекаться на посторонние звуки, покуда не расслышал в них сперва взволнованное непонимание, а после - нарастающий ужас. Вскочив из-за стола, я подбежал к окну, распахнул иссиня-золотистые портьеры и выглянул на улицу. Там творился бедлам: люди в богатых платьях и нищенских лохмотьях, распихивая друг друга локтями, носились взад и вперёд. Кто-то, стоял на коленях, причитая странные, неизвестные мне молитвы, другие замерли, указывая дрожащими пальцами поверх домов. Я посмотрел на небо и что было сил закричал. Они медленно выплывали из-за облаков, огромные, как сотня лун, невыносимо близкие, абсолютно чуждые. Четыре шара цвета мертвой плоти, рассекающие небосвод ударами колоссальных молний и конвульсиями отвратительных отростков. По сравнению с ними не только человек, но и целое королевство было ничтожной песчинкой. Они, заполнившие собой все сущее, пришли с единственной целью - разрушать. Они откликнулись на заунывный гортанный зов, четырежды прозвучавший с Соколиной Высоты над ночным лесом, и я - виновник их великого воцарения, не предпринял ничего, дабы помешать кошмару. Сон оборвался нестерпимым свистом разрываемой на лоскуты жизни.
С того дня я установил за Бруно слежку. По утру мы снова стали ездить на прогулки, днём работали, вечером, как и прежде, собирались у камина. Могло показаться, что все вернулось на круги своя, но подобное впечатление было бы обманчивым. Пожелав нам доброй ночи, Бруно уходил в свои покои, ждал, пока дом уснет, выскальзывал в коридор и растворялся в темноте. Я наблюдал, как во мраке он задумчиво расхаживает по галереям, делает зарисовки чего-то невидимого у лестницы или бесцельно сидит в гостиной, едва различимо шевеля губами. После беседы с самим собой он крался в мастерскую, откуда выходил под утро. Мальчик брел в спальню, выжидал час или два и спускался к завтраку.
Кошмары являлись мне еженощно. Казалось, что пока я слежу за Бруно, кто-то наблюдает за мной самим, подслушивает у двери в кабинет, прячется в дальнем углу спальни. Все это могло сойти за фантазии, но разлад в отношениях с сыном был заметен даже моему камердинеру. С дочерью дела обстояли немногим лучше. Зная, как странно переглядываются Лаура и Бруно, я не мог ей по-настоящему доверять.
Двери в мастерскую дни напролет оставались запертыми. Новоявленный Бруно прятал в комнате нечто, не предназначенное для посторонних глаз. Жуткий холм и его четверки, бледные звезды, секреты сына - все это было между собою связано. Мне хотелось взломать дверь и самостоятельно исследовать содержимое мастерской, но слуги, то и дело снующие под ногами, останавливали меня от опрометчивого поступка. Я не знал, кто из них повязан с Бруно. Возможно, все они - участники заговора, плетущие вокруг меня шпионскую сеть. Голубые глаза, серые глаза, зелёные глаза, гладкая кожа, морщины...Предатели здесь и рядом. Все и никто. Попробуй, угадай.
Нужно было быть осторожнее.
Я стал чаще оглядываться, останавливался, прислушиваясь, не крадётся ли кто за углом, прятал письма. Иногда мне казалось, что я схожу с ума, но голоса, говорившие со мной в кошмарах, убеждали меня в обратном.
Как-то ночью обыкновенный маршрут Бруно изменился. Я хорошо помню, как скрипнула дверь его спальни, как он вышел на лестницу, но направился не в гостиную, а в крыло слуг, где, на моей памяти, никогда не бывал. Сквозь путаные подсобные помещения Бруно добрался до неприметной двери, ведущей к амбарам, вышел во двор и вдоль тыльной стороны дома прокрался в конюшню. Там его ждал оседланный жеребец. Сквозь незапертые ворота он выехал на освещенную луной дорогу, пришпорил коня и поскакал в сторону леса. Пятьдесят три звёзды Эллуэлла взирали на художника, внявшего безмолвию леса в ведьмину пору. Заговор созрел. Соколиная Высота призвала моего сына на тайное паломничество, и его сподвижники помогли ему, открыв ворота. Не желая быть выданным конским ржанием, я последовал за ним пешком: по заброшенному полю, изъеденному рытвинами, вдоль кромки леса к подножию холма. Мне хотелось найти вразумительное объяснение происходящему; хотелось вернуться в Эскальд вместе с Бруно, и после со смехом вспоминать этот месяц, полный нелепых совпадений. Наш разум готов цепляться за последнюю надежду. Я уже практически убедил себя в скором успокоении, как вдруг впереди над деревьями зарделись отсветы зарева. То была жуткая картина, Фуко. На Соколиной Высоте горели костры! Вместе с дымом в бездонное небо плыло гортанное песнопение. Его легко было расслышать издалека: высокий, ломаный голос на незнакомом языке обращался к неведомым силам. Природа замерла в ожидании чего-то судьбоносного. Я обречённо поднял глаза, посмотрев на моргающие звёзды. Их было пятьдесят семь. Среди знакомых светил великого созвездия объявились четыре самозванца. Их появление нарушило предвечный закон, и Эллуэл стал распадаться, теряя привычные формы. На моих глазах Северный Олень превратился в постыдное мерцающее месиво. Четыре бледные звезды всасывали в себя смерть небесного порядка, жрали ее и раздувались, подобно беременным паучихам. Господь, сохрани наши грешные души! В ответ на молитву с проклятого холма налетел пронизывающий ветер. Заскрипели голые стволы, вторя далеким напевам: дэргн уоо, дэргных уоо. Подножие Соколиной Высоты пустилось в бешеную пляску: хруст ветвей и необъяснимый гул, исторгаемый землей, грай мертвых воронов и стон готового порваться пространства. Как тогда, в Исхиге! В зале Роланда! Шабаш! Шабаш! Не переставая молиться, я бросился бежать. Шаг. Вдох. Шаг. Выдох. В груди кололо, сапоги увязали в грязи, но медлить было нельзя, ибо слепая ночь неслась по моему следу, не отступая ни на шаг. Я опомнился лишь у ворот усадьбы, когда, собравшись с силами, посмотрел на небо, и не увидел там ничего, кроме полумесяца и прекрасного Эллуэла. Пятьдесят три звезды светили также, как и тысячу лет назад. Как светили в юности мне самому...