Страница 14 из 39
Ему представилось, как в Хюте перемалывают кости вильё Артуа, и ещё неделю будут поминать того со злобою. В этом птицы у людей выигрывали: каждый день в их жизни происходило что-то новое, и поводы для разговоров бывали разные, и видели они больше, чтобы об этом врать. Наконец, он вообразил, как вечером в таверне вместо мужиков собираются огромные в человеческий рост полуночники: совы садятся поодаль ото всех, в кружок, напоминающий собрание мудрецов, их тихое уханье, никому более не понятное, не несёт в себе тайных знаний, о, нет! Они сплетничают о филине, что украл секрет формулы у родного брата-карлика, серого сыча; соловьи громогласно свистят, развлекая собутыльников пошлыми виршами, а вороны ждут, покуда кому-то вусмерть не подурнеет, дабы поживиться на горе свежим мясом, а после, уже сытые, сипло выкрикивают невпопад пророчества одно другого невероятнее и пьянее.
Люди-птицы получились у него гадкими. И не просто гадкими, а за счёт человечности гадкими. Человечность птичий образ пачкала. Теперь приравнивать сороку к купчихе показалось емуопрометчивым. Пригляделся к деталям, и всего-то общего нашлось - сплетни да серебро. Всё же в пакостях люди поболе толк знают.
Зачем он думал обо всем этом, Следопыт и сам не знал. Так уж ему хотелось: дышать затухающим в ночь костром, разглядывая силуэты ветвей на фоне луны, и воображать отвратительных людей-птиц. Правда, по прошествии часа от последнего пришлось отказаться. Так оно и случилось: уродцы покинули мысли, шелест листвы заполнил все сущее, и Рандольф сам не заметил, как уснул.
Выехали они за час до рассвета. Обыкновенно Следопыт легко просыпался и любил предрассветье за тишину (и за то, что другие это время терпеть не могли), но в то утро глаза его были тяжёлыми, и он тут же пожалел о ночном увлечении прокля́тыми людьми-птицами. Чародей же, напротив, был всем доволен - он получил сушеное яблочко и нетерпеливо перетаптывался на месте, подгоняя хозяина скорее трогаться.
- Окажись мы в Краснолесии, ты бы так не радовался, плут, - буркнул Рандольф, проверяя седло. - Ньёггурова пора - утренние сумерки, а нам в них ехать. Чувствуешь, как все затихло? Хорошо, что он далеко сейчас, плывет сквозь туманы по безымянной реке...По какой? Не узнаешь, пока не попадешься, да уж поздно будет. Поехали, морда. В Краснолесие вернуться успеем.
Выбравшись на большак, Следопыт взял хороший темп и не останавливался до восхода. Сумерки дарили возможность покрыть большое расстояние. Вчера они достаточно намучились, и повторять езду на солнцепёке ему не хотелось. Вокруг витало предчувствие небывалой жары, ощутимое в тяжёлом воздухе, не успевшем охладиться за ночь. Поля межевались полосками леса, все более густыми и широкими; равнинная местность уступала место холмистой. Дорога медленно набирала высоту и так же неспешно сбегала вниз по пологим склонам, поросшим диким разнотравьем, ландышем и одуванчиком. Сверху Следопыт видел, как впереди по левую руку небо окрасилось голубым, и золотисто-оранжевая заря воссияла над верхушками далёких кленов.
Едва расцвело, они миновали последнюю в округе деревню. Два десятка домов неподалеку от сосновой опушки уже пробудились ото сна; их обитатели занимались обычными утренними делами: растапливали печи, доили коров, кормили скотину, но стоило Рандольфу показаться в зоне видимости, как взгляды разом устремлялись на него одного. Подобное внимание Следопыта раздражало, хотя за годы он привык справляться с чувствами, оставаясь невозмутимым. Так и сейчас, покуда за ним наблюдали из окон, Рандольф с непринуждённым видом насвистывал сальмонтскую песенку и поправлял ворот плаща, под которым на груди был спрятан любимый нож. На удачу большак огибал поселение по краю, позволяя путникам без надобности не докучать местным.
На краю деревни, неподалеку от мельницы, он заприметил однорукого лысого мужичка, околачивающегося близ приземистого амбара. Человек этот вел себя необычно: хватал прислоненную к стене лопату, пытался раз-другой копнуть ею землю, вновь ставил лопату на место, отходил шагов на десять в сторону, опасливо озираясь по сторонам, затем возвращался и вновь брался за лопату, после чего все повторялось по кругу. Дело было саженях в пятидесяти от дороги — пустяк для зрения и слуха Следопыта. Будто в трёх шагах от себя видел он округлое туловище в льняной рубахе, морщины на гладком безбородом лице и клеймо в форме двух заключённых в круг точек на лбу незнакомца.
- А вот и следы войны, - шепнул Рандольф Чародею, аккуратно натягивая поводья. - Выдохни, плут. Подождем развязки. Видишь, бабенка спешит на подмогу? Вместе яму копать, поди, сподручнее...
Подоспев к однорукому, дерганая женщина схватила его за шиворот и, не переставая ругаться, потащила за собой, подальше от лопаты и амбара. Тот и не думал сопротивляться, покорно следуя в указанном направлении. На фоне пения птиц брань крестьянки была особенно неприятна.
- Опять! Опять за старое, Гронн! - в тихой ярости выговаривала она пленнику, попутно ускоряя шаг. - Клянусь, однажды я придушу тебя подушкой! Мочи нет терпеть! Ты - посмешище, приди уже, наконец, в себя!
- Клара, тише, они могут услышать нас! - еле поспевая за мучительницей, скулил однорукий высоким, хныкающим голоском. - Пусти...нужно скорее закопать знамя...
- Какое знамя, болван? Сколько раз тебе повторять, нет никакого знамени.
- Оно дома, говорю тебе, оно там! Если его найдут - нам конец, а у амбара никто искать не будет...
- Гронн...
- Тише, Клара, молю тебя! Я все придумал. В амбаре зерно, пусть выгребают...от жадности у себя под носом не заметят...
- Господь милосердный, да за что же нам такое горе? Столько лет срама... Шевелись, дурак, там человек на дороге, не хватало, чтобы сюда поехал, - шипела Клара, оглядываясь на большак, по которому, в лучах раннего солнца ехал в сторону пустошей всадник на черной лошади.
- Это они! Скорее, скорее, нужно спрятать знамя! - в ужасе завопил Гронн, но в тот же миг Клара уволокла его за угол соседской избы, и голоса их умолкли.
Убедившись, что представление завершено, Рандольф поторопил коня. Мельница осталась за спиной, в полуверсте впереди начинался лес, и стайка воробьев, подняв возбужденный свист, неслась туда, разнося известия по округе. Ему показалось, что птицы жалеют однорукого скопца Гронна, до того пронзительными были их крики.
- А сестрица только и знает кричать. Мало ей прока от калеки, да и соседи потешаются, кто за глаза, а кто и в лицо. Такие судьбы у вышеградских героев: одного сын зарезал, другого сестра в могилу сведёт.
В годы Реставрации южные земли Вышеграда превратились в арену кровопролитных боев между рыцарями Черного Ордена и союзными короне войсками Великого Наместника. Разбив силы Гоффмарка, исхигианцы удерживали Южный тракт, замедляя ход птахирских подкреплений к столице. Иные деревни вырезались под корень, буде герру Ульво Стордэ становилось известно про сношения поселян с вражескими солдатами. Некоторым везло отделаться свиным пятачком — клеймом вышеградского сообщника; набравшимся наглости роптать рубили руки, в насмешку кастрируя, женщинам - ломали колени.
"Гронн выглядит стариком, - думал Следопыт, - но ему не больше тридцати пяти. Лет в двенадцать мальчишку словили. Может за дело, а может и случайно. Кто бы разбирался. Так и спятил от боли."
Вскоре их ждал развилок. Большак сворачивал правее, тогда как дорога в аббатство вела прямо, к очередному перелеску.
После привала у верстового столба они пересекли наполовину пересохший ручей, погрузившись в тенистую тишину утреннего бора. В распутицу преодоление такого препятствия стало бы для них делом долгим и трудным, но жара, как бы Рандольф к ней не относился, успела позаботиться о гостях малолюдной дороги.