Страница 15 из 39
После войны люди не часто пользовались этим маршрутом. Они, глядишь, и рады бы, сыщись кто живой по ту сторону перелеска, да никого там не осталось на многие версты. Одни бежали к замку графа, другие - в Вышеград. Многих предали мечу, пожгли деревни. Пережившие власть Ордена ушли за расторопными предшественниками, и никто не желал возвращаться назад, где раньше был их дом. Потому наезженная колея густо заросла сорняком, молодая поросль вдвое сузила дорогу, а волки почувствовали себя свободно.
Конь - не телега, везде пройдет. А Чародей - не чета обычному коню, нет в нем страха перед волками, шагает себе вперёд и будет идти, покуда хозяин не остановит. Чуть что случится, убежит легко, только бы жарить не начало, вот тогда постараться придется. Тяжело Чародею на жаре, и Следопыту не весело. Но утро на то и утро, что тени в бору длинные, а в них - прохлада; воздух свежий, хвойный, не тот, что на полях; дышится легко глубоко и сладко; солнечные лучи пробиваются меж стройных деревьев, поблескивают в каплях росы, на паутинках, на траве; и только скрип стволов да стук дятла - единственные звуки, отличные от переливающейся гармонии певчих птиц, слагающих баллады о людях и нелюдях, любви и жестокости...О весне.
Так и ехали они, углубляясь в заброшенные земли. Дикие поля, холмы, березы - пышная природа быстро отвоевала свое, расцвела на пожарищах трижды против прежнего, заиграла красками ромашек и васильков, ароматами душицы, зверобоя и полыни. У росшего в глубине луга раскидистого ясеня глаз Рандольфа видел косулю, вышедшую из леса пощипать траву. Охотнику ничего не стоило подстрелить зазевавшегося оленя, но Следопыт предпочитал наблюдать за живыми. Убитые звери не доставляли ему радости.
Месяцем ранее Калленберг мок здесь под дождем, замерзал на ветру и поминал одержимых. Согласно легендам друидов, каждый пейзаж - есть особенный ключ к вратам духов, близость коих ощущается тем сильнее, чем больше бродит их вокруг по пустынным лесным дорогам, залитым светом лугам, у заледенелых рек и заснеженных лощин. У каждого сезона, у каждого часа, у каждой погоды - свои ключи, свои врата и свои духи. Приближаясь к человеку, они воздействуют на душу: одни рождают в ней мечтания, другие - порывы, третьи - страх и тревогу. Закрыв глаза, прислушайся к биению сердца. Участилось оно, побежали мурашки — берегись! Беги отсюда, ибо где-то рядом бродит нечто, коему нет имени, кроме кошмара. Возможно, и не дух вовсе, а то, чего духи боятся.
Безымянный создатель "Плоти Рода" - отшельник, годы напролет слушавший листопады Краснолесия, на страницах труда своего отважился намекать о сущностях, называемых Нъйулле - Старейшинами, чью природу понять немыслимо, а представить облик невозможно, ибо нет у них ни природы ни облика в человеческом понимании. Неизвестно, откуда являются они, алчущие пожрать пространство, подменив его собой, стать привычным ландшафтом — лесами, озерами, горами, и одновременно ключом и вратами, сквозь которые духи попадают в их страшные утробы. Не стоит рисковать, блуждая по дебрям, ибо может статься - идешь не по земле, но по телу Нъйулле, принявшего вид оной земли, и вглядываешься не в чащу, но в глаза враждебной силы, а вскоре и вовсе сгинешь, ибо душу человечью Старейшины высасывают с особенным наслаждением.
В свое время Рандольфу довелось прочесть подлинную "Плоть Рода", столетиями оберегаемую Кланом Вяза в Черном Чертоге Адауэль. Все известные ее копии содержали ошибки, в некоторых отсутствовали главы, а рисунки мало походили на жуткие картины, сотворенные рукою автора. Посему прикосновение к подлиннику стало для Следопыта событием. Будучи памятником первобытных верований, книга описывала невыполнимые обряды противоестественных форм, требуя от заклинателя воссоздания законов глубины, исторгнувшей Старейшин из лона — океана Нъяфх.
"Плоть Рода" - странная и малопонятная, производила впечатление, но не воспринималась всерьез из-за сложности формул, выдуманных как будто для другого мира с иными законами. То же касалось и Старейшин. Друиды не думали о них в отрыве остального, называя образами стихии. Нигде, кроме "Плоти Рода" упоминаний о Нъйулле более не встречалось.
- Скоро, плут, жара нас доконает. Давай-ка поищем тень, чтобы как вчера не вышло. Тут у графа мест хватает, и везде будет лучше, чем на дороге, - сказал Рандольф Чародею, когда время перевалило за полдень, и солнце, поднявшись в зенит, напомнило о давешних злоключениях. Они проделали немалый путь и теперь могли позволить себе передышку. До Вистенхофа оставалось не более двадцати верст. В вечерних сумерках аббатство встретит их тишиной, спокойствием и смиренными молитвами. К посетителю возникнут вопросы, но, если верить Калленбергу, брат Орхио — дурак дураком. С ним проблемы не возникнет. Аббат Тибо - дело другое, но и на него управа найдется, если быстро перейти к сути.
Следопыт скривил губы.
- Проберемся у них под носом, да так, что кланяться станут. Не все боголюбивым отцам шутки шутить, правда, дружок? Найдется, кому и над ними посмеяться. Бряцать именем Тюреля и золотом Калленберга - скорейший путь в восточное крыло.
Чародей одобрительно фыркнул.
- Вижу, тебе задумка в пору пришлась, - смеясь, погладил Рандольф черную холку. - Ты только не скучай, пока меня не будет. За голод не тревожься, на хлеб и воду никто не посадит. Нет в тебе духа, считают монахи, а значит, закалять ничего не надо. Это удобно. - Он призадумался. - Еще имя сменить придется. Чародей в аббатстве - плутовские штучки. А чей конь такой плут? Всем известно чей. Так и разоблачат нас, морда. Раз конь, что смолой облили, зваться должен подобающе. Грешник или Скитник - не лучше Чародея, а вот Смо́лушка подошло бы. По сальмонтски - Нирси́н. Запомнил? Смотри не перепутай!
Повернув голову, конь посмотрел на седока большим влажным глазом, шевельнул ухом, пытаясь отогнать приставучую осу, стукнул копытом и что было мочи заржал. Так он смеялся, и Следопыт смеялся вместе с ним посреди безлюдной дороги на заросшем севере Гоффмаркского графства, в поисках лучшего места для спасения от палящего солнца.
Вскоре они нашли тихий березняк, остановившись на привал перед вечерним переходом, должным вывести их к назначенному месту.
Когда он уснул, ему приснилось поле полынь-травы. Ненормальное поле, бесконечное, казавшееся порождением воспоминаний о прожитых жизнях, апофеозом тоски по ним. Едва ли у поля могли существовать границы за пределами грез, но стоило сновидцу сделать несколько шагов, как впереди появился обрыв, а за ним восхищающая могуществом река всех рек. Широкая и полноводная, она мерно несла свои воды с золотого запада на вечный восток, покуда с севера приточной линией в нее вливались сами горизонты, вытекающие из неба молочного цвета, неба без солнца, луны и звёзд, без туч и облаков, будто задернутого вуалью безвременья в моменте.
Сновидец ступил снова, и полынь-трава заволновалась, одуряя тяжёлым ароматом посмертия. Шагать было нелегко, ноги не слушались, не хотели идти к реке и дальше, к молочному небу, за которым было что-то, чего увидеть он не мог. Прислушиваясь к тишине, он научился различать в ее гармонии тонкие, едва уловимые колебания непонятного, неземного шепота. То шептала полынь-трава, зазывавшая отринуть сиюминутные сомнения и двинуться дальше.
Нужно из последних сил постараться, подойти поближе, и тогда он все увидит и все поймет…
Поколебавшись, сновидец сделал ещё один шаг. Все различимые цвета поблекли. Огромное, величественное небо от края до края мира покрылось рябью, заколыхалось, подобно портьере на ветру, как будто нечто чудовищное дышало на нее с той стороны. Ничего похожего наблюдать сновидцу не приходилось, и ему стало страшно, невыносимо страшно от осознания собственной ничтожности и размеров того, что скрывалось за небом, вот-вот готовое явить себя. Некуда бежать. Никто не спасётся. Полынь-трава не соврала, теперь он понял: сто́ит пасть вуали - их мир обречён. В подтверждение по ту сторону пространства взревел громогласный, оглушающий, нестерпимый звук, и поддаваясь ему, молочное небо затрепетало сильнее, колоссальное в своей безграничности, но абсолютно немощное в сравнении с тем, что обитало за ним. Страх сковал сновидца, сжал мертвой хваткой. Лопнули барабанные перепонки, кровь потекла из прокушенного языка, но он ничего не замечал. Сердце бешено колотилось, подступала тошнота.