Страница 13 из 39
Часть 1. Аббатство Вистенхоф. Глава 2(1)
Изматывающая духота, липкая и жужжащая, не собиралась отступать даже к вечеру. В перелеске березовые тени дарили успокоение, но здесь, на широком поле, ничто более не спасало Следопыта от тяжёлого, раскаленного за неделю воздуха. В конце мая для вышеградских земель такая погода — событие. Слишком рано пришла в этом году жара, воспламенив мир кровью и золотом. На фоне ярко-красного горизонта, лижущего сумерки языками закатного пламени, замок казался далеким маревом, черным и неживым. Вот-вот коснутся его стен ржавые лучи, обуглят камень, превратят во прах, и память о старом аббатстве останется жить в дыму зарождающихся легенд. Огонь доберется и до травы, высушит ее, оставив поле бледно-желтого цвета дожидаться иных, ласковых вёсен.
Мир горел под аккомпанемент усталых сверчков.
- Вот и думай потом, что лучше: мёрзнуть, как Калленберг, или помирать от зноя. Не очень-то погода благоволит едущим сюда, - процедил Следопыт голосом хрустящим и сухим, как трава из фантасмагорических картин, явившихся ему при виде Вистенхофа. - В кровавый закат приходит упырь, каждая старуха это знает.
Высоко над головой ворон догонял двух собратьев. Рандольф понимал язык птиц и различал их голоса. В затихающем карканье слышались ему и усталость, и настороженность, и желание скорее прильнуть к воде. Следопыту и самому хотелось бы окунуться, но на его долю выпало удовольствие иного рода - взмокшее сальмонтское тряпье, липнущее к телу. На пот слетались мухи, Рандольфа тряс перед носом свободной от поводьев рукой, но тщетны были попытки отогнать одуревших тварей, так и норовивших покусать лицо. Чародею приходилось хуже: он фыркал, потряхивал головой и возмущённо махал хвостом. Следопыт как мог помогал, только мухи все равно не отставали, роились и противно жужжали, провожая утомленного всадника и его измученного коня навстречу пылающему зареву. Оставалось терпеть и надеяться, что под крышей обители докучать им станут одни лишь крысы да пауки.
Путь оказался труднее, чем он предполагал изначально. Стоило выехать за ворота, как жара вцепилась мертвой хваткой; конь плелся вялый и недовольный, да и сам всадник трижды проклял момент, когда согласился вырядиться в дрянной костюм, до того неудобный, что сподручнее было бы ехать нагишом. Ткань жала в плечах, затрудняла дыхание, мешала рукам и, в добавок, плохо пропускала воздух, создавая внутри парник. Следопыт обливался потом, его мучила жажда. В поисках ручья они съезжали с дороги, Чародей пил, как в последний раз, Рандольф наполнял флягу, осушал ее залпом, и вскоре все повторялось сызнова.
Изредка мимо них пылили на скрипучих телегах раздевшиеся по пояс мужики, иногда попадались пешеходы, чем дальше от Ланзеца, тем реже. К настырным птахирцам местные жители успели привыкнуть. Относились они к южанам настороженно, но чем-то удивительным такое соседство для вышеградских крестьян не являлась. Другое дело - сальмонтец. Встречные путники глазели на диво, разинув рты, другие отворачивались, нашептывая что-то себе под нос, и украдкой бросая в сторону Следопыта перепуганные взгляды. Он не обращал на них внимания. Неподалеку от деревушки Хютэ одна девица, одетая в грубую домотканую рубаху с перепачканной сажей длинной юбкой, увидав его до того всполошилась, что бросила навьюченного холщовыми мешками осла, которого с великим трудом тащила под уздцы, и побежала прятаться в высокой траве, росшей вдоль дороги. Следопыт видел ее белую косынку, но, в отличии от истинного сальмонтского вильё, не собирался вызволять незнакомку из колких зарослей, куда ей угораздило попасть по его вине. Он с радостью проехал бы мимо, буде вздорный осел не удумал пуститься наутёк, прихватив с собой драгоценную поклажу. Девчонка не шелохнулась, от страха позабыв о наказании за утрату груза. Ему вдруг стало жалко эту молодую пугливую дуру. Досадуя на собственную мягкосердечность, он поспешил за ослом, по дороге посылая тому на голову самые страшные проклятия. Клубы пыли оглашало неистовое ржание и тяжёлое дыхание Чародея. Солнце жарило беспощадно - ни дать ни взять картина. По счастью действо продлилось недолго, и ни один художник не успел его увековечить. Спустя минуту галантный вильё привел брыкающуюся скотину обратно, только девицы к тому моменту уже и след простыл. Пропала белая косынка. Злобно плюнув, он привязал осла к берёзе, напоследок отвесив тому хорошего пинка. В ответ подонок что было сил лягнул его. Ощущая себя набитым дураком, Рандольф потёр ушибленную ногу и подумал, что пора бы успокоиться. Лицедейский наряд впервые за день радовал его - сражаться с ослом от своего имени было бы краем, за которым настойчиво звонили скоморошьи бубенцы.
В свете сложившихся обстоятельств ехать в деревню более не казалось ему разумной затеей. Шанс встретить разозленных крестьян, сбежавшихся на вопли страдалицы, рос с каждой минутой. Поразмыслив, Следопыт принял решение объехать злосчастную Хютэ стороной сквозь невозделанные поля. Как и принято в подобных случаях, крюк по незнакомой местности вылился для него в двухчасовые попытки разыскать ближайший брод через речку, преградившую путь в самом конце маршрута. Местные звали ее Крапивицей не с проста - оба берега покрывали густые заросли жгучей травы. Так на долю бедного Чародея выпало новое испытание, заметно усложнившее и без того утомительные поиски переправы.
Когда копыта вконец измотавшегося коня ступили на ровную дорогу в версте от деревни, солнце уже клонилось к закату. Рандольф не сомневался, что нынче же вечером слухи о его упражнениях в дрессировке ослов обрастут небывалыми подробностями, превратив забавную дорожную историю в жуткую сцену встречи девицы с отрядом вражеских фуражиров. От избы к избе поползут предостережения не пускать женщин бродить окрест в одиночку, ибо враг притаился поблизости, ожидая сигнала к атаке. Особо суеверные старухи наверняка додумаются и до того, что никакого авангарда сальмонтской армии здесь, конечно, не проходило, а похититель ослов есть не кто иной, как голодный баргул, поселившийся в теле соседском. Они накрепко запрут двери, захлопнут ставни, и всю ночь будут читать молитвы, освещая избу последними огарками, сыскавшимися в заваленном старым хламом сарае.
- Вот была бы потеха сменить одежду, воротиться в деревню и вызваться поймать баргула. Дело проще некуда, правда, плут? - подмигнул Следопыт Чародею.
Отсветы разгоравшегося костра заплясали на укрытой от посторонних глаз поляне.
- Говорят, баргул овладеет кем-угодно, коли в лесу задержаться. Для них и здесь-то глухомань...Сегодня осла уволок, завтра человека притащит. Староста будет рад заплатить, а дальше тыкай пальцем в кого угодно: вот он - баргул. Взмах рукой, и нет нечистого. Не придерешься! Ослов красть никто не будет, и люди пропадать не станут. Держу пари, Косги не упустил бы шанс. На кону сушеное яблочко, дружок, будешь ставить? - ласково спросил он коня, но Чародей лишь недоверчиво фыркнул и продолжил щипать траву.
Следопыт усмехнулся.
- Нет в тебе азарта, старина, но может статься, оно и к лучшему. Не хочешь спорить, а яблочко-то все равно получишь, морда плутовская. Помяни мое слово: вздор шепелявых бабок - подлинная власть в деревнях. Исконная и непререкаемая, - закончил он устало, подперев спиной кряжистую сосну и стягивая с ног сапоги.
На потемневшие небо выплыла полная луна. В ее свете ночные птицы затянули извечный спор: они ухали, граили и тараторили, обсуждая новости об опасном чужаке, забравшемся к ним домой. Следопыт слушал птичье вранье и точил верный нож, придаваясь бестолковым мыслям вместо того, чтобы улечься спать.
- Птицы - те же сплетники и вруны, ничем от нас не отличаются. Пронырливая сорока или купечья женка - обе одного замеса. Только сорока не жрет в три горла и ведёт себя поприличнее. Тем и славно за ними наблюдать, на свою породу глаза разувши.