Страница 10 из 39
- Я не сказал вам, что поеду, - поправил Рандольф.
- Твоя правда - спокойно ответил Калленберг, выливая в кружку остатки пива. - По утру меня разбудили двое: рыжеволосый малый лет двадцати и высокий сутулый старик. Непогода улеглась, в узкое оконце кельи лился неяркий свет. Мне дозволялось пробыть в подвалах не более часа. Столько длилась пересменка у Божьих Судей. Веришь или нет, спускаясь к металлической двери, стерегущей подземные лабиринты, я был готов остаться там навеки. Будь на то воля отца Тибо, ничто не помешает подлецам бросить меня в камеру. Граф Гоффмарк никогда не пойдет против наставлений отца Гуорна. Коль скоро тому вздумается разъяснить графу неизбежность моего заключения - я пропал. Вот какие мысли навеяла мне дорога по закоулкам Вистенхофа в обществе двух безмолвных монахов. Но, клянусь, я не жалел о проделанном пути, ибо долг перед Францем виделся мне важнее собственной жизни.
Когда мы сошли в подземелья, рыжий принялся запирать засов, и я подумал: ударю первым, смогу бежать! Нужно упередить вероломных тюремщиков, выхватить кинжал, и...Должно быть, высокий монах заметил что-то в моем взгляде.
- Прежде, чем мы пойдем дальше, - изрек он усталым голосом, - помолись, брат мой. Помолись вместе со мной, и не выпускай Господа из сердца своего, ибо то, что живёт здесь, трепещет пред великим Именем Его.
С этими словами старик и в правду начал молиться. Второй последовал его примеру. Я был в замешательстве. Это не походило на заговор, мерещившийся мне с момента пробуждения. Впрочем, зная коварство честолюбцев из духовенства, я допускал возможность обмана. Эта парочка могла дурить мне голову, выжидая момента ударить в спину. Я вновь посмотрел на старика. Тот едва заметно кивнул, и первые слова Благости Творца слетели с моих уст.
Нападения не последовало.
Я до сих пор ломаю голову, с чем связаны те навязчивые тревоги? Откуда взялась идея с кинжалом? Остается винить упаднический дух аббатства. Плохой сон и разыгравшееся воображение - так я успокаиваю себя, ибо фактов считать Вистенхофскую братию похитителями у меня не имелось. Молитва, прочитанная во свете факелов, успокоила мои не в меру разыгравшиеся чувства.
Вряд ли я сумею подробно описать дорогу до камеры. Подземелье было протяженное и запутанное — целая паутина однообразных коридоров. Факел то и дело выхватывал очертания узких проходов в невидимые части лабиринта, уходившие далеко за пределы наземной границы аббатства. По старой солдатской привычке я принялся считать повороты, сбившись, когда счёт перевалил за три десятка. Архитекторы катакомб Вистенхофа своим умопомрачительным детищем если не переплюнули, то уж точно приблизились к хитросплетениям многоуровневых лабиринтов Исхиге. Стоит упомянуть и о камерах, где помещались узники. Металлические двери, испещренные крючковатыми символами, встречались гораздо реже поворотов. Не думаю, что ошибусь, оценив их от тридцати до сорока. Истинный размер подземелий остаётся для меня неведомым. Поэтому, Следопыт, не сильно-то полагайся на мои воспоминания. Они обманчивы.
Калленберг неожиданно замолчал, погрузившись в себя. Могло показаться, что он вновь проживает минуты, проведенные в подземельях аббатства, дабы точнее описать нахлынувшие чувства. Склонный думать таким образом, Следопыт подготовил для предстоящей речи рыжебородого самую кислую свою физиономию. Когда же хозяин заговорил, ничего подобного на удивление не произошло.
- Ты веришь в конец света, Рандольф? - вдруг поменял он тему разговора.
- Я не думаю о конце света, господин Калленберг. Мой собственный конец наступит, когда философия затмит мне добычу пропитания...
- Франц верил, - не дослушал его хозяин. - Все ковырялся в проклятой "Эре Презренных", считал, что мы живём в последние времена. - Тут он замялся. - Ну а в переселение душ ты веришь? Есть ли в мире нечестивая сила, способная на это?
- Подобного я не встречал.
- Не встречал, Рандольф, или не веришь?
- Не встречал. И сил таких не знаю. Душа слишком тонкая субстанция. Что до веры...если мы верим в Богов, творящих души из музыки сфер, почему бы не поверить и в то, что им подвластно распоряжаться сотворенным по собственному усмотрению.
Господин Калленберг, похоже, твердо решил не замечать тон, с каким Следопыт отвечает на его вопросы.
- Когда мы остановились у камеры, - взволнованно продолжал он, - высокий монах распахнул решетчатое оконце, хитро встроенное в дверь, и отошёл на несколько шагов, позволяя мне приблизиться. Выждав несколько мгновений, я осмелился заглянуть внутрь. Узкий каменный мешок, саженей десяти в длину и трёх в ширину, изнутри освещался двумя факелами, закреплёнными напротив друг друга по центру длинных стен. В дальнем конце я увидел Бруно. Правду говорят, что от Божьих Судей нет спасения. Предостерегая побег, они поставили мальчика на колени, сковав цепями таким образом, чтобы напрочь лишить его возможности двигаться. Руки узника были растянуты в стороны, под прямым углом относительно туловища. Их удерживали замкнутые на запястьях кандалы, противоположным концом вбитые в камень чуть ниже уровня факелов. Лоб стягивал металлический обруч, соединённый с цепью в районе затылка. Сама цепь крепилась к стене за спиной, не позволяя голове наклоняться вперёд. Единственной его одеждой оставалась грязная набедренная повязка, тем более отвратительная, что среди темных разводов на некогда белой ткани виднелась кровь. Бруно выглядел изможденным и осунувшимся. Веки его были опущены, из приоткрытого рта по подбородку стекала слюна. Как бы ужасно не звучало, столь отталкивающее зрелище внушило мне тень надежды. Слюна означала отсутствие пыток жаждой. Во всем остальном условия заключения оставались бесчеловечными, унизительными и невозможными.
- Бруно, - позвал я его, - ответь, ты узнаешь меня? Это я - твой дядя. Я пришел помочь тебе.
Эхо нарушило тишину коридора, но ответа не последовало. Я не был уверен, услышал ли он мои слова, поэтому повторил снова. Мальчик открыл глаза, и меня передернуло. Его взгляд, прежде веселый, немного наивный и полный надежд, ныне был абсолютно потухшим. Пустота поселилась в нем. Пустота и...ненависть?
- Бруно, ты понимаешь мою речь? Помнишь, как оказался здесь? - вопрошал я темноту, покуда он глядел на меня глазами, доставшимися от Франца. Его глазами. Глядел и молчал.
За время встречи Бруно не проронил ни звука. Я просил, предлагал, угрожал, пытаясь любыми способами разговорить безумца, но все попытки оказались напрасными. Ежели крупицы рассудка и сохранились в его голове, мне не довелось быть тому свидетелем. Могло ли случиться, что он боялся говорить в присутствии монахов? Очевидно, да. Но неужели мальчишку настолько запугали, что он не отважился подать сигнала? Ему хватило бы подмигнуть или двинуть бровью, любым способом показать, что понимает меня, и тогда я смог бы помочь ему. Однако, ничего подобного не произошло. Помешательство Бруно было страшнее представлений о нем, ибо одно дело воображать, а другое - видеть пустоту, слышать безмолвие и чувствовать ненависть того, кто при последней встрече лучился любовью. Такое поведение, отягчаемое бредом о конце света, являлось лучшим основанием для обвинений в одержимости. Капеллан Гоффмарка точно все рассчитал. Вызволить такого пленника в обход принятого дознания задача невыполнимая при наличии санкций со стороны королевского судьи, каковыми санкциями граф Вильгельм охотно наделил монахов, поддавшись увещеваниям отца Гуорна о спасении души Бруно.
Старик осторожно коснулся моего плеча. Я невольно вздрогнул, по телу побежали мурашки. Это легкое прикосновение показалось мне хваткой преисподней, жаждущей вырвать меня из факельного света, уволочь глубоко в подземелья...Не знаю, как долго он стоял за моей спиной. Шагов я не слышал. Мне не хотелось покидать племянника, но иного выхода не было - скоро в камеру должны были явиться Божьи Судьи. По правилам аббатства гостям воспрещалось видеть их работу. В последний раз посмотрев на Бруно, похожего на гротескное изваяние, я собрался последовать за стариком, как вдруг тело безумца дрогнуло, а по лицу поплыла гримаса, должная изобразить усмешку.